Эжен Лабиш: Соломенная шляпка

Эжен Лабиш

Соломенная шляпка

Комедия в пяти актах, с куплетами

Действующие лица

Фадинар, рантье.

Нонанкур, садовод.

Бопертюи.

Везине, глухой.

Тардив’o, счетовод.

Бобен, племянник Нонанкура.

Эмиль Тавернье, лейтенант.

Феликс, слуга Фадинара.

Ахилл де Розальба, молодой фат.

Элен, дочь Нонанкура.

Анаис, жена Бопертюи.

Баронесса де Шампиньи.

Клара, модистка.

Виржини, служанка Бопертюи.

Горничная баронессы.

Капрал.

Слуга.

Гвардейцы.

Гости баронессы де Шампиньи.

Гости на свадьбе Фадинара.

 

Акт первый. У Фадинара

Гостиная. Восьмиугольная комната. В глубине по углам двери, открывающиеся на сцену.

На переднем плане – две боковые двери; налево, вплотную к стене, – стол, покрытый скатертью. На столе поднос с графином, стаканом, сахарницей. Вокруг стола стулья.

Сцена первая

Виржини, Феликс.

Виржини (Феликсу, который пытается ее обнять).

Нет, оставьте меня, мсье Феликс! Мне не до шуток.

Феликс. Только один поцелуй!

Виржини. Я не хочу…

Феликс. Но мы же земляки. Я из Рамбуйе…

Виржини. Ах! Если бы пришлось целоваться со всеми, кто из Рамбуйе…

Феликс. Всего четыре тысячи жителей…

Виржини. Дело совсем не в этом… Ваш хозяин, господин Фадинар, сегодня женится… Вы меня пригласили, чтобы показать свадебные подарки… Пойдемте смотреть подарки!..

Феликс. У нас ещё много времени… Мой хозяин уехал вчера вечером к своему будущему тестю, чтоб подписать брачный контракт… Он вернётся только к одиннадцати часам со всеми приглашёнными на свадьбу, а затем прямо отправится в мэрию.

Виржини. А молодая – хорошенькая?

Феликс. Пфе! По-моему, вид у неё глуповатый, зато она из хорошей семьи… дочь садовода из Шарантоно… Папаши Нонанкура.

Виржини. Послушайте, господин Феликс, если вы услышите, что кому-нибудь нужна горничная… вспомните обо мне.

Феликс. Вы, значит, хотите уйти от вашего хозяина… господина Бопертюи?

Виржини. Не говорите мне о нём… Это брюзга высшей марки… Ворчливый, угрюмый, скрытный, ревнивый… А его жена!.. Я, конечно, не люблю говорить дурно о своих хозяевах…

Феликс. О!.. конечно, нет!

Виржини. Несносная баба! Кривляка! Недотрога, а сама из того же теста, что и другие!

Феликс. Ещё бы!

Виржини. Стоит только хозяину уйти… как она – раз! и исчезает… А вот куда?.. Мне небось никогда не скажет…

Феликс. О! Вы не можете больше оставаться в этом доме.

Виржини (опуская глаза). А потом, мне так хотелось бы служить вместе с земляком из Рамбуйе.

Феликс (целует её). О, моя Сена и Уаза!

Сцена вторая

Виржини, Феликс, Везине.

Везине (появляется из глубины, держа в руках дамскую шляпную картонку). Не смущайтесь… Это я, дядюшка Везине… Гости уже съехались?

Феликс (любезно). Нет ещё, старый колпак!

Виржини (тихо). Что вы делаете?

Феликс. Он глух как пень… сейчас вы убедитесь. (К Везине.) Итак, мы прибыли на свадьбу, молодой человек? Мы, значит, спляшем ригодон? Жалкое зрелище! (Предлагая ему стул.) Нуте-ка, располагайтесь!

Везине. Благодарю вас, мой друг, благодарю. Сначала мне казалось, что встреча была назначена в мэрии, но потом я узнал, что здесь, и тогда я явился прямо сюда.

Феликс. О да! Господин де ла Палисс скончался… умер от тяжёлой болезни! Вот-вот!

Везине. Нет-нет, не пешком, а в фиакре. (Вручая Виржини картонку.) отнесите в комнату новобрачной… Это мой свадебный подарок… Будьте осторожней… Он очень хрупкий…

Виржини (в сторону). Вот случай, чтобы взглянуть и на другие подарки. (Кланяясь Везине.) Прощайте душенька Глухня! (Уходит с картонкой во вторую дверь налево.)

Везине. Она очень мила, эта малютка! Хе-хе! Как приятно смотреть на такую хорошенькую мордашку!

Феликс (предлагая ему стул). Ну, уж извините! Это слишком! В вашем-то возрасте! Пора покончить с этим!.. Старый негодник!

Везине (садясь). Мерси! (В сторону.) он вполне приличен, этот малый!

Сцена третья

Везине, Фадинар, Феликс.

Фадинар (входя, кому-то находящемуся за дверью). Распрягите лошадей! (проходит в комнату.) Ах, что за приключение!.. оно стоило мне двадцать франков, но я не жалею… Феликс!

Феликс. Сударь?

Фадинар. Представь себе…

Феликс. Господин Фадинар приехал один? А свадебный поезд? А гости?

Фадинар. Они ещё в Шарантоно, грузятся в восемь фиакров. Я отправился вперёд, чтобы посмотреть, всё ли в порядке в моём новом гнёздышке… Обойщики уже закончили работу? Принесли свадебные подарки?

Феликс (указывая налево). Да, сударь, она уже там, в спальне…

Фадинар. Прекрасно! Итак, представь себе, что, выехав сегодня в восемь часов утра из Шарантоно, я…

Везине (про себя). Мой племянник заставляет себя ждать…

Фадинар (заметив Везине). Дядюшка Везине! (Феликсу.) Уходи! У меня есть собеседник получше тебя!

Феликс уходит.

(Начинает снова свой рассказ.) Представьте себе, что выехав…

Везине. Мой дорогой племянник, разрешите мне поздравить вас… (Пытается поцеловать Фадинара.)

Фадинар. Как? С чем? Ах, да! (ответив на поцелуй, в сторону.) Все родственники моей жены страшно любят целоваться. (Громко, тоном рассказчика.) Выехав сегодня в восемь часов утра из Шарантоно…

Везине. А где новобрачная?

Фадинар. Она следует за мной… в восьми фиакрах… (Продолжая.) Выехав сегодня утром в восемь часов из Шарантоно…

Везине. Я принёс свадебный подарок…

Фадинар (пожимая ему руку). Очень мило с вашей стороны. (Возвращаясь к своему рассказу). Я ехал в кабриолете… через Венсеннский лес… и вдруг замечаю, что потерял хлыст…

Везине. Мой дорогой племянник, такие чувства делают вам честь.

Фадинар. Какие чувства? Ах, чёрт возьми, я всегда забываю, что он глухой! Но всё равно. (Продолжая.) Так как ручка у моего хлыста серебряная, я остановил лошадь и слез… Шагах в ста от того места, где я остановился, я нашёл мой хлыст в крапиве… конечно, я обжёг руку…

Везине. Я очень счастлив…

Фадинар. Благодарю вас!.. Итак, я возвращаюсь обратно и не вижу кабриолета! Мой кабриолет исчез!

Феликс (появляясь на лестнице). Сударь, вы потеряли свой кабриолет?

Фадинар (Феликсу). Господин Феликс, я беседую со своим дядюшкой, который меня не слышит… Прошу вас не вмешиваться в семейные излияния чувств…

Везине. Я скажу больше… Только у хороших мужей бывают хорошие жёны…

Фадинар. Да-да!.. Тюр-лю-лю-тю-тю! Тра-ля-ля-ля!.. Мой кабриолет исчез… Я расспрашиваю всех встречных, и мне говорят, что видели какой-то кабриолет на лесной поляне… Я спешу туда… и что я вижу? Моя лошадь жуёт какой-то пучок соломы, разукрашенный маками. Я приближаюсь… и слышу женский крик: « О боже… моя шляпа!» Пучок соломы оказался шляпой. Она повесила шляпу на дерево, увлекшись беседой с неким военным.

Феликс (в сторону). Ха-ха, вот это здорово!

Фадинар (Везине). Между нами, я думаю, что эта игривая девица…

Везине. Нет, я же из Шайо… Я проживаю в Шайо.

Фадинар. Тюр-лю-тю-тю! Тра-ля-ля-ля!

Везине. Около пожарной части…

Фадинар. Хорошо, я согласен!.. Итак, только я собрался принести свои извинения даме и предложить ей возместить убытки, как вдруг вмешивается этот военный… прямо какой-то бешеный африканец. Он начал с того, что осмелился обозвать меня «ничтожным сморчком», чёрт возьми! Кровь ударила мне в голову… и, клянусь, я тоже обозвал его… Он бросается на меня… я отскакиваю, влетаю прямо в кабриолет… от толчка лошадь пускается рысью… и вот я здесь… Я успел только бросить ему монету в двадцать франков… за шляпу… А может быть, это были двадцать су? Я не совсем в этом уверен, но я выясню сегодня вечером, когда подсчитаю денежные расходы. (Вытаскивая из кармана остатки соломы, украшенной маками.) Вот где мои денежки.

Везине (рассматривая растерзанную шляпу). Прекрасная соломка!

Фадинар. Да, но для меня дороговата!

Везине. Такую шляпку достать нелегко. Я кое-что в этом понимаю.

Феликс (подходя к ним и беря шляпу из рук Везине). Покажите-ка.

Фадинар. Господин Феликс, я просил вас не вмешиваться в мои семейные дела.

Феликс. Но, сударь…

Фадинар. Молчать, болван! Как говорили в старое доброе время…

Феликс уходит наверх.

Везине. Скажите, в котором часу мы отправляемся в мэрию?

Фадинар. В одиннадцать часов! В одиннадцать часов! (Показывая на пальцах.)

Везине. Обед будет поздно… Я успею ещё поесть рисовой кашки… Вы разрешите? (Уходит наверх.)

Фадинар. Прошу вас!.. вы доставите мне огромное удовольствие.

Везине (возвращается, чтобы расцеловать его). Прощайте, мой дорогой племянник!

Фадинар. Прощайте, дорогой дядюшка! (К Везине, который пытается его поцеловать.) В чём дело? Ах, да… Семейная мания. (Подставляя щеку.) Ну вот! (В сторону.) Ну, уж нет… Как только я женюсь, ты меня больше не заставишь развлекаться подобным образом.

Везине. А другую щеку?

Фадинар. Вот именно, я так и сказал – «в другую щеку!»

Везине целует его в другую щеку.

Ну вот. (Поёт.)

Прощай же, старый губошлёп:

Что за привычка целоваться?

Скорей мне нужно скрыться, чтоб

С тобою вновь не повстречаться!

Везине (поёт).

Прощай, племянник! Я опять

Сюда вернусь без опозданья,

Чтобы успеть расцеловать

Тебя до бракосочетанья!

(Уходит.)

Феликс спускается с лестницы и уносит остатки соломенной шляпки в комнату налево.

Сцена четвёртая

Фадинар один.

Фадинар. Наконец-то… Через час я стану женатым человеком… Я больше не буду слышать ежеминутных криков моего тестя: «Зять мой! Я расторгаю вашу помолвку!», «Я расторгаю всё!» Вам когда-нибудь приходилось поддерживать отношения с дикобразом? Мой тесть вылитый дикобраз… Я познакомился с ним в омнибусе… Его первым словом… был пинок ногой… Я только что собрался ему ответить ударом кулака, как вдруг один взгляд его дочери заставил меня разжать пальцы… и передать кондуктору его шесть су… После того как я оказал ему эту услугу, дикобраз немедленно признался мне, что он садовод из Шарантоно… Любовь делает нас удивительно находчивыми… Я тотчас же спросил: «Вы продаете морковную рассаду, сударь?» «Нет, – ответил он, – но у меня есть прекрасная герань». В ту же минуту меня осенила прекрасная мысль: «Сколько стоит горшок?» – «Четыре франка». – «Поедемте!» Приехав к нему, я выбрал четыре горшка герани, – были как раз именины моего швейцара, – и попросил руки его дочери. «Кто вы такой?» – У меня двадцать четыре франка ренты…» – «Убирайтесь вон!» – «…в день». – «Садитесь, пожалуйста». Теперь вы постигаете всю низость характера моего тестя?! В ту же минуту я был приглашён отведать капустного супа в обществе кузена Бобена, длинноногого простофили, который имеет привычку лезть с поцелуями ко всем подряд… и в особенности к моей жене… Меня успокаивают: «Подумаешь, они выросли вместе!» Но я считаю, что это не основание… Вот когда я наконец женюсь… Женюсь!! (К публике.) С вами тоже так бывает?.. от этого слова у меня мурашки бегают и каждый волосок встаёт дыбом… Через час я буду… (горячо) женатым! У меня будет маленькая жёнушка, которая будет принадлежать мне одному!.. И я смогу её целовать спокойно, не слыша криков известного вам дикобраза: «Сударь, не наступайте на грядки!» Бедная маленькая жёнушка! (К публике.) Вы знаете, мне кажется, что я ей буду верен… честное слово! Вы думаете – нет? О, конечно, – да! Она так мила, моя Элен, так прелестна в венке из флердоранжа. (Поёт.)

В стенах прекрасной Барселоны,

Да, Барселоны!

Вам не пришлось ли быть влюблённым

В красотку, полную огня.

С лицом, загаром опалённым.

Чей дерзкий взор неугомонно

Зовёт, волнуя и маня?

Так знайте, что моя подруга

На ту испанку не похожа:

Она тиха… скромна… ну что же?

Ведь в этом – счастье для супруга!

Роза… в венке из флердоранжа – вот точный портрет моей Элен! Я устроил для неё очаровательную квартирку… Как видите, здесь неплохо! (Указывая налево.) Но там дальше – восхитительно! Прелестно! Настоящий рай из красного дерева, да ещё с занавесками из замши… Это очень дорого, но зато красиво… Настоящая обстановка для медового месяца… О боже, как мне хочется, чтобы было уже четверть первого ночи… Кто-то пришёл. Поднимаются по лестнице! Это она, моя Элен, со своими подружками! По спине мурашки забегали… а вам мурашек не надо ли? Могу поделиться.

Сцена пятая

Фадинар, Анаис, Эмиль в офицерской форме. Дверь открывается, на пороге появляются дама без шляпы и офицер.

Анаис (Эмилю). Эмиль, я прошу вас…

Эмиль. Входите, мадам, и ничего не бойтесь.

Входят.

Фадинар (в сторону). Владелица шляпы и её африканец! Чёрт возьми!

Анаис (взволнованно). Эмиль, ради бога, не надо скандала!

Эмиль. Успокойтесь! Я не дам вас в обиду. (Фадинару.) Вы не рассчитывали увидеть нас снова, сударь?

Фадинар (принуждённо улыбаясь). О, безусловно! Ваше посещение делает мне честь… Но я должен признаться, что именно в эту минуту… (В сторону.) Чего они от меня хотят?

Эмиль (резко). Предложите по крайней мере даме стул.

Фадинар (пододвигая кресло). Ах! Простите… Сударыня желает присесть? Я не знал этого. (В сторону.) А моя свадьба, а мои гости…

Анаис садится.

Эмиль (садясь с ней рядом). У вашей лошади хороший ход…

Фадинар. Да, неплохой, вы очень любезны… Вы следовали за ней пешком?

Эмиль. О нет, сударь, я приказал своему денщику встать к вам на запятки.

Фадинар. Ах, так?! Если бы я знал. (В сторону.) У меня же был хлыст.

Эмиль (резко). Если бы вы знали – то?..

Фадинар. Я предложил бы ему сесть в кабриолет. (В сторону.) Он начинает меня раздражать, этот африканец!

Анаис. Эмиль, у нас мало времени, сократим этот визит.

Фадинар. Я совершенно согласен с вами, сударыня, сократим… (В сторону.) С минуты на минуту появится моя свадебная процессия.

Эмиль. Сударь, вам в высшей степени необходимо научиться правилам приличия.

Фадинар (оскорбившись). Лейтенант!

Эмиль встаёт.

(Более беспокойно.) Я уже кончил школу…

Эмиль. Вы очень невежливо покинули нас в Венсениском лесу.

Фадинар. Я очень спешил.

Эмиль. Вы, конечно, нечаянно уронили эту мелочь…

Фадинар (беря монету). Двадцать су? Смотрите-ка, значит я бросил двадцать су?! Я так и думал. (Роясь в кармане.) Это была ошибка… Я очень сожалею, что затруднил вас… (Протягивая Эмилю золотой.) Вот пожалуйста!

Эмиль (не берёт его). Это ещё что такое?

Фадинар. Двадцать франков… за шляпу.

Эмиль (гневно). Сударь!

Анаис (вставая). Эмиль!

Эмиль. Я обещал своей даме сохранять спокойствие.

Фадинар (роясь в кармане). Я думал, что стоимость шляпки… Может быть, добавить ещё три франка? Я не постою за этим.

Эмиль. Дело не в стоимости, сударь. Мы явились сюда не для того, чтобы требовать денег.

Фадинар ( в изумлении). Но тогда… Чего же вы требуете?

Эмиль. Прежде всего, извинений, сударь, принесите ваши извинения даме.

Фадинар. Извинения? Я должен приносить извинения?

Анаис. Это не имеет значения, я вас от них освобождаю.

Эмиль. Ничуть, сударыня, я не дам вас в обиду…

Фадинар. За этим дело не станет, сударыня, хотя, говоря откровенно, ведь это же не я съел вашу шляпку?

Эмиль. Что вы хотите сказать?!

Фадинар. Послушайте. Зачем ваша дама развешивает свои шляпы на деревьях? Дерево – это же не какой-нибудь гриб. Зачем ваша дама гуляет в лесу с военными? Это весьма подозрительно, сударыня.

Анаис. Сударь?

Эмиль (гневно). Что вы хотите сказать?!

Анаис. Знайте же, что господин Тавернье…

Фадинар. Кто такой Тавернье?

Эмиль (резко). Это я, сударь!

Анаис. Господин Тавернье – мой кузен… Мы выросли вместе.

Фадинар (в сторону). Мне это знакомо… это её Бобен.

Анаис. И если я отправилась с ним на прогулку…то только для того, чтобы побеседовать о его будущем, о его карьере, чтобы наставить его на путь истинный…

Фадинар. И для этого вы сняли шляпку?

Эмиль (Схватив стул и ударяя им по паркету). Чёрт возьми!

Анаис. Эмиль! Не надо шуметь!

Эмиль Разрешите, сударыня…

Фадинар. Не ломайте мои стулья. (В сторону.) Я его спущу с лестницы! Нет! Он может упасть прямо на голову моим гостям.

Эмиль. Закончим, сударь…

Фадинар. Я только что хотел сказать то же самое, но вы… предупредили меня.

Эмиль. Желаете ли вы, наконец, принести ваши извинения моей даме?

Фадинар. Как же! С большим удовольствием! Я спешу… Сударыня, прошу вас, примите уверения в моём почтительном уважении, с которым… Ладно, я задам хорошую трёпку моей лошадке.

Эмиль. Этого недостаточно.

Фадинар. Недостаточно? Хорошо, я отправлю её на вечную каторгу.

Эмиль (ударяя кулаком по спинке стула). Сударь!

Фадинар. Не ломайте же мои стулья, наконец!

Эмиль. Да, этого недостаточно.

Голос Нонанкура за дверью: «Подождите нас здесь… Мы сейчас вернёмся».

Анаис (в ужасе). О боже! Кто-то идёт!

Фадинар ( в сторону). Чёрт возьми! Мой тесть! Если он застанет здесь женщину – все погибли!

Анаис (в сторону). Боже! Я застигнута в чужом доме! Как быть? (Заметив дверь направо.) Ах! (Скрывается за ней.)

Фадинар (бежит за ней). Сударыня, но позвольте! (Обращаясь к Эмилю.) Сударь…

Эмиль (уходя налево). Отделайтесь поскорее от этих людей… мы продолжим разговор…

Фадинар (закрывая за ним дверь и увидев входящего Нонанкура). Как раз вовремя!

Сцена шестая

Фадинар, Нонанкур, Элен, Бобен, все в свадебных туалетах. Элен в венке из флердоранжа, с букетом в руках.

Нонанкур. Зять мой! Я расторгаю всё! Вы… вы ведёте себя как неотёсанный мужик!..

Элен. Но, папа…

Нонанкур. Дочь моя, молчи!

Фадинар. Но что я такого сделал?

Нонанкур. Свадебная процессия внизу – в восьми фиакрах…

Бобен. Великолепное зрелище!

Фадинар. Ну и что же?

Нонанкур. Вы обязаны были встретить нас у подъезда…

Бобен. И расцеловать нас.

Нонанкур. Принесите извинения моей дочери…

Элен. Но, папа…

Нонанкур. Дочь моя, молчите! (Фадинару.) Итак, сударь, я жду извинений!

Фадинар (в сторону). Я, кажется, из них не вылезу… (Громко, к Элен.) примите, сударыня, мои уверения в совершенном к вам почтении…

Нонанкур (прерывая его). Затем – почему вы уехали сегодня утром из Шарантоно, не попрощавшись с нами?

Бобен. Не расцеловав нас!

Нонанкур. Молчи, Бобен! (Фадинару.) Отвечайте же!

Фадинар. Вы же спали!

Бобен. Неправда! Я чистил сапоги…

Нонанкур. Всё ясно! Вы поступаете так потому, что в ваших глазах мы деревенские жители… крестьяне…

Бобен (плача). Са-до-воды…

Нонанкур. Он не стоит этих слёз.

Фадинар (в сторону). Ага! дикобраз себя показывает!

Нонанкур. Вы уже начали презирать свою семью.

Фадинар. Послушайте, дорогой тесть, примите слабительное… я уверен, что это вас успокоит.

Нонанкур. Брак ещё не состоялся, сударь, его можно расторгнуть.

Бобен. Расторгайте, дядюшка, расторгайте!

Нонанкур. Я никому не позволю наступать себе на ногу! (Трясёт ногой.) О боже!

Фадинар. Что с вами?

Нонанкур. Эти лакированные ботинки страшно жмут и раздражают меня. (Нога продолжает трястись.) Чёрт!

Элен. Они разносятся, папа! (Пожимает плечами.)

Фадинар (вглядывается в неё, в сторону). Что это с ней?

Нонанкур. Миртовое дерево уже привезли?

Фадинар. Миртовое? А для чего?

Нонанкур. Это эмблема, сударь!

Фадинар. Ах!

Нонанкур. Вы смеётесь! Вы смеётесь над нами потому, что мы деревенские жители, крестьяне.

Бобен (плача). Са-до-воды…

Фадинар. Ну хватит, хватит!

Нонанкур. Смейтесь! Мне всё равно! Я хочу собственноручно поставить это миртовое дерево в спальню своей дочери… для того чтобы она могла сказать… (Дёргая ногой.) Чёрт!

Элен (отцу). Ах, папа, как вы добры! (Пожимает плечами.)

Фадинар (в сторону). Опять! Какой-то тик! Как я этого раньше не заметил!

Элен. Папа!

Нонанкур. Что?

Элен. Меня колет булавка, вот тут, на спине.

Фадинар. Я тоже обратил на это внимание!

Бобен (быстро засучивая рукава). Минуточку, кузина.

Фадинар (останавливая его). Сударь, остановитесь!

Нонанкур. Подумаешь! Они же выросли вместе!

Бобен. Это же моя кузина!

Фадинар. Ну и что же… не лезьте на грядки!

Нонанкур ( указывая дочери на комнату, в которой находится Эмиль). Иди туда!

Фадинар (в сторону). К африканцу? Благодарю покорно! (Загораживая ей дорогу.) Нет, не сюда.

Нонанкур. Почему?

Фадинар. Там полно обойщиков.

Нонанкур (дочери). Ну походи, встряхнись – она и вылетит. (Дёргая ногой.) Чёрт! Я не выдержу, пойду надену ночные туфли. (Направляется в комнату, где находится Анаис.)

Фадинар (преграждая ему дорогу). Нет! Не сюда!

Нонанкур. Почему?

Фадинар. Сейчас объясню… там полно печников.

Нонанкур. Ах, так! Вы, кажется, пригласили сюда всех мастеров? Ну, собирайтесь! Пойдёмте, нас ждут. Бобен, предложи руку своей кузине. Зять мой, едемте в мэрию! (трясёт ногой.) Боже!

Фадинар (в сторону). А куда я дену этих двоих?.. (Громко.) Я следую за вами… только возьму шляпу и перчатки.

Нонанкур, Элен, Бобен (поют).

Быстрей, зятёк, не опоздать бы!

Вас не хватает только лишь!

Кареты ждут! Скорей на свадьбу,

Какой не видывал Париж!

Фадинар (поёт).

Совсем меня не нужно звать бы,

Я сам бегу за вами вслед,

Сам со всех ног бегу на свадьбу, –

Ведь без меня и свадьбы нет!

Элен и Бобен (поют).

О сударь, вам не опоздать бы…

Вас не хватает только лишь!

Кареты ждут! Скорей на свадьбу,

Какой не видывал Париж!

Все, кроме Фадинара, уходят.

Сцена седьмая

Фадинар, Анаис, Эмиль, затем Виржини.

Фадинар (подбегая к комнате, в которой прячется дама). Выходите, сударыня… Вы не можете больше здесь оставаться… (Подбегает к другой комнате.) Ну-ка, сударь, убирайтесь!

Из комнаты налево выходит Эмиль.

Входит Виржини, держа в руках обрывки соломенной шляпки. Она не видит присутствующих; Фадинар, отошедший в глубину, не видит Виржини.

Виржини (смеётся). Вот это забавно!

Эмиль (в сторону). О небо! Виржини!

Анаис (приоткрывая правую дверь). Моя горничная! Мы погибли! (Прислушивается, охваченная волнением, так же как и Эмиль.)

Виржини. Дама, которая так увлеклась прогулкой в Венсеннском лесу, что не заметила, как у неё съели шляпку!

Фадинар (оборачиваясь и замечая Виржини). А эта ещё откуда взялась?

Виржини (разглядывая шляпу). Как она похожа на шляпку моей госпожи… Вот было бы забавно!

Эмиль (тихо). Отошлите эту девку, или я вас убью!

Виржини. Я должна разузнать…

Фадинар (набрасываясь на неё). Чёрт возьми! (Вырывая у неё остатки шляпы.) Убирайся!

Виржини (напуганная появлением Фадинара). Сударь! Сударь!

Фадинар (толкая её к выходу). Убирайся, или я убью тебя!

Виржини (с криком ужаса убегает). Ах!

Сцена восьмая

Эмиль, Анаис, Фадинар.

Фадинар (Возвращаясь). Что это ещё за особа? Что всё это значит?! Ну вот! Прекрасно, теперь она теряет сознание! (Подхватывает Анаис.)

Эмиль (подбегая к Анаис). Анаис!

Фадинар. Поторопитесь, сударыня, я очень спешу!

Голос Нонанкура: «Зять, а зять, где вы?!»

Сейчас, сейчас!

Эмиль. Стакан воды, сударь, немедленно стакан воды! С сахаром!

Фадинар (теряя голову). Сейчас, сейчас, чёрт побери! Какое невезение! (Наливает стакан воды и кладёт в него сахар.)

Эмиль. Дорогая Анаис! (Фадинару.) Чёрт возьми! Что вы копаетесь?

Фадинар (размешивая сахар). Он же должен растаять, дьявол. (К Анаис.) сударыня, я не хотел бы вас тревожить, но я думаю, что, если вы вернётесь к себе домой!..

Эмиль. Сударь, это теперь совершенно невозможно…

Фадинар. Как? Почему теперь это невозможно?

Анаис (задыхающимся голосом). Эта девушка, эта…

Фадинар. Ну, сударыня, продолжайте!

Анаис. Эта девушка – моя горничная, она узнала шляпку… она всё расскажет моему мужу…

Фадинар. Мужу? Вот это да! Ещё мужей тут не хватало!

Эмиль. Он грубиян и ревнивец!

Анаис. Если я вернусь без этой проклятой шляпы… то мой муж, который всё видит в чёрном свете… вообразит такие вещи…

Фадинар (в сторону). От которых у него почернеет в глазах.

Анаис (в отчаянии). Я погибла… скомпрометирована… Ах, я чувствую, что я умру от всего этого!

Фадинар (быстро). Только не здесь, сударыня, только не здесь! Квартира для этого совсем не приспособлена.

Голос Нонанкура: «Зять, а зять, где вы?»

Сейчас, сейчас! (Выпивая воду, Эмилю.) Итак, что же мы, наконец, решаем?

Эмиль (к Анаис.) Совершенно необходимо достать точно такую же шляпку… и мы спасены!

Фадинар (в сторону). Это мысль! Африканец совершенно прав. (Протягивая остатки шляпы, громко.) Возьмите, сударыня, этот образчик. Я совершенно уверен, что, если вы сейчас же отправитесь по магазинам…

Анаис. Я, сударь? Но я же умираю!

Эмиль. Вы что, не видите, что дама при смерти? Скорее, стакан воды!

Фадинар (протягивая ему стакан). Пожалуйста! (Заметив, что он пустой.) Ах, кто-то уже выпил воду! Но вы-то, сударь, вы-то не при смерти?

Эмиль. Вы с ума сошли, сударь, покинуть даму в таком состоянии?!

Голос Нонанкура: «Зять, а зять, где вы?»

Фадинар. Сейчас, сейчас! (Поставив стакан на стол.) Но, чёрт возьми, сударь, шляпа не водрузится сама по себе на голову этой дамы!

Эмиль. Безусловно! Итак, спешите, сударь, бегите!

Фадинар. Я?!

Анаис (приподнимаясь в страшном волнении). Во имя господа бога! Умоляю вас, идите скорее! Бегите!

Фадинар. Бежать – это, конечно, очень мило, но… я женюсь сегодня, сударыня, я имею честь сообщить вам об этом знаменательном событии… Свадебная процессия ожидает меня у подъезда…

Эмиль (резко). Мне плевать на вашу свадьбу!

Фадинар. Лейтенант!

Анаис. Главное, обратите внимание на качество соломки, сударь, выберите точно такую же… Мой муж хорошо знает эту шляпку.

Фадинар. Но, сударыня…

Эмиль. Не забудьте о маках…

Фадинар. Но, позвольте…

Эмиль. Мы обождём вас здесь, мы готовы ждать две недели, месяц, если потребуется.

Фадинар. Значит, я должен мчаться галопом за шляпкой, рискуя превратить мою свадебную процессию в бродячий цирк! Вы прелестно придумали!

Эмиль (хватая стул.) Итак, сударь, идёте вы или нет?

Фадинар (выхватывая у него стул). Конечно, сударь, я иду, только оставьте мои стулья в покое… Не трогайте здесь ничего, не прикасайтесь к вещам, чёрт побери! (В сторону.) Побегу к первой попавшейся модистке. Но что мне делать с моими восемью фиакрами? И мэром, который нас ждёт? (Машинально садится на стул.)

Голос Нонанкура: «Зять, а зять, где вы?»

(Вставая.) Я пойду и всё расскажу моему тестю.

Анаис. Это невозможно!

Эмиль. Ни одного слова… иначе вы умрёте!

Фадинар. Прекрасно! Вы очень любезны!

Голос Нонанкура, который стучит в дверь: «Зять, где вы, зять мой?»

Анаис и Эмиль (подбегая к Фадинару). Не открывайте! Ради бога, не открывайте!

Бросаются каждый по обе стороны двери таким образом, что, когда дверь раскрывается, они оказываются прикрытыми её створками.

Сцена девятая

Фадинар. Эмиль и Анаис – за дверью. Нонанкур, затем Феликс.

Нонанкур (появляясь в дверях с горшком миртового дерева). Мой зять, я расторгаю всё! (Хочет войти.)

Фадинар (преграждая ему путь). Я готов, едем!

Нонанкур (пытаясь войти). Подождите, я должен поставить это дерево.

Фадинар (наступая на него). Сюда нельзя, не входите.

Нонанкур. Почему?

Фадинар. Здесь полным-полно маляров. Идёмте, идёмте!

Оба исчезают, дверь захлопывается.

Анаис (в отчаянии кидаясь в объятия Эмиля). Ах, Эмиль!

Эмиль (кидаясь в объятия Анаис, так же). Ах, Анаис!

Феликс (входит). А это ещё что такое?

Занавес.

 

Акт второй

Салон модистки. Налево – конторка, на ней этажерка. На этажерке болванка из папье-маше, которой обычно пользуются модистки. На болванке дамская шляпка. На конторке чернильница, перья и толстая книга для записей. Налево и направо – двери. В глубине – входная дверь, по сторонам этой двери скамейки, стулья. Кроме шляпной болванки, в комнате нет ни одного предмета, напоминающего о профессии хозяйки. Это салон, мастерские же и магазин находятся в соседних помещениях. Центральная входная дверь открывается в прихожую.

Сцена первая

Клара, затем Тардив’o.

Клара (на пороге салона, кому-то в мастерской). Поторопитесь, девушки. Заказ очень срочный. (Входя.) А господина Тардив’o до сих пор нет! Никогда в жизни не встречала такого счетовода. Копуша! Он слишком стар… Надо взять молодого…

Тардив’o (вбегая в центральную дверь). Уф! Вот и я! Совершенно мокрый. (Вынимает из шляпы платок и вытирает лоб.)

Клара. Примите мои поздравления, господин Тардив’o. Вы сегодня чрезвычайно рано…

Тардив’o. Это не моя вина, сударыня… Я встал ровно в шесть часов утра. (В сторону.) О господи! Как жарко! (Громко.) Я разжёг огонь, я побрился, я сварил суп, я его съел…

Клара. Суп? Какое мне до этого дело?

Тардив’o. Я совершенно не могу пить кофе с молоком… это мне вредит… и, так как я сегодня был в карауле…

Клара. Вы?

Тардив’o. Мне пришлось снять свой мундир… потому что в салоне модистки… форма… может…

Клара. Но, папаша Тардив’o, вам уже давно перевалило за пятьдесят…

Тардив’o. Мне уже шестьдесят два, сударыня, к вашим услугам…

Клара. Благодарю покорно.

Тардив’o. Но, снизойдя к моему ходатайству, правительство оказало мне милость и продлило срок моей службы…

Клара. Какая самоотверженность! Какое усердие!

Тардив’o. О нет! Это только для того, чтобы встречаться с Труибером.

Клара. А это ещё кто такой?

Тардив’o. Труибер? Преподаватель игры на кларнете… Мы всегда устраиваемся так, чтобы попасть вместе в караул, и мы проводим всю ночь, распивая сахарную воду… Это моя единственная слабость … пиво мне вредит. (Садится за конторку.)

Клара (в сторону). Старый маньяк!

Тардив’o (в сторону). О боже! Как жарко… рубашка совершенно мокрая.

Клара. Господин Тардив’o, у меня к вам срочное поручение. Вы сейчас помчитесь…

Тардив’o. Простите… Здесь есть кое-что из моей одежды, и, прежде чем отправиться в путь, я попрошу вашего разрешения надеть фланелевый жилет…

Клара. Пожалуйста, но только когда вы вернётесь. А сейчас вы помчитесь на улицу Рамбюто, в позументную мастерскую…

Тардив’o. Но я…

Клара. Вы возьмёте там трёхцветные шарфы…

Тардив’o. Трёхцветные шарфы?

Клара. Это для мэра, заказ из провинции, вы знаете…

Тардив’o (выходя из-за конторки). У меня рубашка совершенно мокрая.

Клара. Как? Вы ещё не ушли?

Тардив’o. Ну вот! (В сторону.) О боже! Как мне жарко! Переоденусь, когда вернусь. (Уходит через входную дверь.)

Сцена вторая

Клара, затем Фадинар.

Клара (одна). Всем моим мастерицам хватает работы… Дела идут хорошо… Это была блестящая идея – открыть шляпный салон… Прошло только четыре месяца, и уже масса клиентов… Впрочем, это естественно. Я совершенно не похожа на других модисток… Я добродетельна, у меня нет возлюбленных… в настоящий момент…

Слышен шум подъезжающих экипажей.

Что это такое?

Фадинар (стремительно входит). Сударыня, мне нужна шляпка из соломки, быстро, немедленно, спешите!

Клара. Шляпку из?.. (Узнав Фадинара.) Ах! Боже мой!

Фадинар. Чёрт! Клара! Моя бывшая… А невеста за дверью и те же гости… (Громко, направляясь к двери.) Ах, у вас их не бывает? Очень хорошо, я вернусь…

Клара (удерживая его). Ах, это вы! Наконец-то! Откуда вы явились?

Фадинар. Тсс… только без шума… Я вам всё объясню… Я прибыл из Сомюра.

Клара. После шести месяцев отсутствия?

Фадинар. Да… Я опоздал к отходу дилижанса… (В сторону.) Ужасная встреча!

Клара. Вы очень любезны! Значит, вот как вы обращаетесь с женщинами, которые…

Фадинар. Тсс! Только без шума! Я признаюсь… Я был слегка неправ…

Клара. Как это – слегка неправ? Господин соизволил мне сказать: «Я поведу тебя в «Шато де флер…». Отправились. По дороге попадаем под страшный ливень, и, вместо того чтобы нанять карету, вы предложили мне войти… куда? В пассаж «Панорамы».

Фадинар (в сторону). Действительно, у меня хватило на это наглости…

Клара. Очутившись там, вы мне сказали: «Подожди меня минутку, я пойду за зонтиком». Я осталась ждать, и вы вернулись… через… шесть месяцев и… без зонтика!

Фадинар. О! Клара! Ты преувеличиваешь! Во-первых, прошло только пять с половиной месяцев… а что касается зонтика, то это простая забывчивость… Я сейчас схожу за ним.

Клара. Нет-нет… Я желаю получить объяснения.

Фадинар (в сторону). Чёрт возьми! Моя свадебная процессия томится в восьми фиакрах… (Громко.) Клара, моя дорогая малютка, ты же знаешь, как я люблю тебя. (Целует её.)

Клара. И подумать только, что этот человек обещал на мне жениться!

Фадинар (в сторону). Необыкновенное совпадение! (Громко.) Но я обещаю тебе не отказываться от обещания.

Клара. О! Если вы женитесь на другой… то… я устрою такой скандал!

Фадинар. О! О! Как она глупа! Мне жениться на другой женщине! Но я же доказал тебе… смотри, я становлюсь твоим клиентом. (Меняя тон.) Да, мне необходима шляпка из итальянской соломки… немедленно… и с маками.

Клара. Ясно! Для другой женщины!

Фадинар. О боже! Как она глупа! Соломенная шляпка… для… драгунского капитана, который хочет украсить своего полковника… (делая жест) понимаешь?

Клара. Гм! Я не особенно в этом уверена… но я прошу вас при одном условии…

Фадинар. Я его принимаю… только покороче!

Клара. Вы сегодня пообедаете со мной.

Фадинар. Чёрт побери!

Клара. А потом, вечером, вы поведёте меня в театр Амбитю.

Фадинар. Какая чудесная идея! Действительно блестящая идея! У меня как раз совершенно свободный вечер… Я только что думал: боже мой, как мне убить сегодняшний вечер? Пойдём выбирать шляпку!

Клара. Здесь мой салон… Пойдёмте в мастерские, только не вздумайте строить глазки моим мастерицам. (Уходит направо.)

Фадинар следует за ней. Входит Нонанкур.

Сцена третья

Фадинар, Нонанкур, затем Элен, Бобен, Везине, свадебные гости – дамы и мужчины.

Нонанкур (входит, держа в руках горшок с миртовым деревом). Мой зять, я расторгаю свадьбу.

Фадинар (в сторону). Чёрт, мой тесть!

Нонанкур. Где господин мэр?

Фадинар. Минутку, сейчас… я… схожу за ним… подождите меня…(Уходит направо.)

Элен, Бобен, Везине и гости (входят торжественной процессией и поют).

Великий час,

Друзья, родные,

Настал для нас

Прибыть в мэрию,

Где скажет «да»

Жених невесте –

И навсегда

Пробудут вместе!

Нонанкур. Наконец-то мы в мэрии! Дети мои, будьте внимательнее. Я советую вам вести себя как полагается… не снимайте перчаток – те, у кого они есть… Что касается меня… (Дёргает ногой; в сторону.) Боже! Как мне осточертело это дерево! Если бы я только знал, то оставил бы его в фиакре! (Громко.) …я страшно взволнован. А ты, дочь моя?

Элен. Папа, мне всё время колет в спину.

Нонанкур. Двигайся, тогда пройдёт.

Элен начинает ходить.

Бобен. Папаша Нонанкур, поставьте куда-нибудь ваше дерево.

Нонанкур. Нет! Я расстанусь с ним только тогда, когда разлучусь с моей дочерью. (К Элен, расчувствовавшись.) Элен! (Поёт.)

Когда ты родилась, дружочек,

Отметить дату я решил.

Купил на радостях горшочек

И этот кустик посадил.

Тебя, единственную дочку,

Любовно вскармливала мать,

Я ж кустик в глиняном горшочке

Старался чаще поливать.

Тебе твердила мать: «Попей-ка!»

Сосала ты что было сил.

Я ж кустик поливал из лейки,

Его кормилицей я был!

(Останавливается, трясёт ногой.) Чёрт! (Передаёт миртовое дерево Бобену.) На! Подержи это! У меня судорога.

Везине. Здесь очень мило. (Указывая на конторку.) Вот где он занимается! А это книга гражданских записей… Мы все в ней распишемся.

Бобен. А как же те, кто не умеет писать?

Нонанкур. Поставит крест. (Заметив болванку для шляп.) Смотрите, смотрите! Женский бюст! Правда, совсем не тот, что олицетворяет нашу республику.

Бобен. Да, тот, который у нас в Шарантоно, гораздо лучше сделан.

Элен. Папа, я что со мной будут делать?

Нонанкур. Ничего, девочка… Ты должна только опустить глазки и сказать «да», и всё будет кончено.

Бобен. Всё будет кончено! Ах! (Передавая дерево Везине.) Подержите, я сейчас расплачусь.

Везине (который только собрался высморкаться). С удовольствием. (В сторону.) Дьявол! Я же должен высморкаться. (Передавая дерево Нонанкуру.) Подержите, папаша Нонанкур.

Нонанкур. Благодарю! (В сторону.) Если бы я знал, то оставил бы его в карете.

Сцена четвёртая

Те же, Тардив’o.

Тардив’o (Входит запыхавшись и садится за конторку). Боже, как мне жарко! (Кладёт на конторку трёхцветные шарфы.) Вся рубашка мокрая.

Нонанкур (заметив Тардив’o и шарфы). Ну, вот и господин мэр со своим трёхцветным шарфом… наденьте перчатки.

Бобен (шёпотом). Дядюшка, я потерял одну…

Нонанкур. Спрячь руку в карман!

Бобен опускает в карман руку в перчатке.

Не эту, дурак!

Бобен прячет обе руки в карманы.

Тардив’o (выскакивает из-под конторки фланелевый жилет; в сторону). Наконец-то я смогу переодеться…

Нонанкур (берёт Элен за руку и подводит её к Тардив’o). Сударь, вот невеста. (Тихо.) Поздоровайся!

Элен делает несколько реверансов.

Тардив’o (быстро прячет свой жилет; в сторону). Что это означает?

Нонанкур. Это моя дочь.

Бобен. Это моя кузина.

Нонанкур. Я – её отец.

Бобен. Я – её кузен.

Нонанкур. А это наши родственники. (Ко всем.) Поздоровайтесь!

Все гости кланяются.

Тардив’o (кланяясь направо и налево; в сторону). Они очень вежливы, но мешают мне переодеться.

Нонанкур. Не желаете ли вы начать? (Ставит миртовое дерево на конторку.)

Тардив’o. С удовольствием. (Открывает книгу; в сторону.)Деревенская свадьба, приехавшая за покупками.

Нонанкур. Вы готовы? (Диктует.) Антуан, Пети-Пьер…

Тардив’o. Имена мне не нужны.

Нонанкур. Странно! (Гостям.) В Шарантоно их всегда спрашивают.

Тардив’o. Поторопитесь, сударь, мне страшно жарко. Пети-Пьер по фамилии Нонанкур. (Останавливается.) Чёрт!.. Простите моё волнение… Но у меня ботинок жмёт… (Раскрывая объятия, к Элен.) Ах, дочь моя…

Элен. Ах, папа! Мне всё время колет в спину.

Тардив’o. Сударь, не будем терять времени. (В сторону.) Безусловно, я схвачу плеврит. Ваш адрес?

Нонанкур. Имею все права гражданства.

Тардив’o. Где вы живёте?

Нонанкур. Садовод.

Бобен. Член Сиракузского общества садоводов!

Тардив’o. Хватит, наконец! Я не интересуюсь вашей биографией.

Нонанкур. Я закончил. (В сторону.) Он весьма язвителен, этот мэр. (К Везине.) Ваш черёд.

Везине не двигается.

Бобен (толкая его). Теперь – вам.

Везине (величественно приближаясь к конторке). Сударь, прежде чем возложить на себя миссию свидетеля…

Тардив’o. Простите…

Везине (продолжая). …я проникся теми обязанностями…

Нонанкур (в сторону). Куда, к чёрту, девался мой зять?

Везине. …и понял, что свидетель должен обладать тремя качествами…

Тардив’o. Но, сударь…

Везине. Во-первых…

Бобен (приоткрыв правую дверь). Ах! Дядюшка, поглядите!

Нонанкур. Ну, что ещё? (Взглянув, испускает крик.) Вот так штука! Мой зять целует женщину!

Все. О! Ах!

Волнение среди гостей.

Бобен. Развратник!

Элен. Какой ужас!

Нонанкур. В день своей свадьбы!

Везине (который ничего не слышал, к Тардив’o). Во-первых, быть французом… или по крайней мере иметь французское подданство…

Нонанкур (к Тардив’o). Остановитесь! Не продолжайте дальше! Я расторгаю всё! Зачеркните, сударь, зачеркните!

Тардив’o зачёркивает.

Я беру свою дочь обратно. Бобен, я отдаю её тебе!

Бобен (радостно). Ах! Дядюшка!

Сцена пятая

Те же, Фадинар.

Все (увидев Фадинара). Ах, вот он! (Поют.)

Какой испуг!

Как неприлично!

Попался вдруг

Жених с поличным,

Да-да, с поличным!..

Фадинар (поёт).

Какой испуг!

Что приключилось?

За что я вдруг

Попал в немилость,

Да-да, в немилость!

Но что случилось?.. Почему вы вышли из фиакров?

Нонанкур. Зять мой! Я расторгаю всё!

Фадинар. Это уже старо!

Нонанкур. Вы напомнили мне оргии времён Регентства! Позор, сударь, позор!

Бобен и гости. Позор! Позор!

Фадинар. Но что же такое я совершил?!

Все. О! О!

Нонанкур. И вы ещё спрашиваете? Нет! Ты у меня ещё спрашиваешь? Когда я сам тебя застал с твоей Коломбиной… несчастный… Арлекин.

Фадинар (в сторону). Чёрт побери, он всё видел! (Громко.) Что же, не буду отрицать.

Все. Ах!

Элен (в слезах). Он сознался!

Бобен. Бедная кузина! (Целуя Элен.) Фи, позор, сударь, позор! Фи!

Фадинар. Успокойтесь! (Бобену, отталкивая его.) Не наступайте на грядки!

Бобен. Она моя кузина!

Нонанкур. Это дозволено.

Фадинар. Ах! Дозволено!.. Ну что же, дама, которую я целовал, тоже моя кузина!

Все. Ах!

Нонанкур. Представьте меня ей… Я приглашу её на свадьбу.

Фадинар (в сторону). Только этого ещё не хватало! (Громко.) Бесполезно… Она не согласится… Она в трауре.

Нонанкур. В розовом-то платье?

Фадинар. Да, это траур по мужу.

Нонанкур. Ах, так? (К Тардив’o.) Сударь, я возобновляю всё! Бобен, я отбираю её у тебя!

Бобен (разозлившись, в сторону). Старый флюгер!

Нонанкур. Итак, мы можем снова начать. (Остальным.) Занимайте места.

Все гости садятся напротив Тардив’o.

Фадинар (на переднем плане, в сторону). Какого чёрта они собираются делать?

Тардив’o (отодвинув книгу и взяв в руки фланелевый жилет, в сторону). Нет, я не могу больше оставаться в таком состоянии…

Нонанкур (гостям). В чём дело? Он уходит. Кажется, он не регистрирует здесь браки.

Тардив’o (с жилетом в руках, в сторону). Мне совершенно необходимо переодеться. (Встаёт из-за конторки и собирается уходить.)

Нонанкур (гостям). Последуем за господином мэром! (Берёт с конторки своё дерево и идёт следом за Тардив’o.)

Вся процессия гуськом следует за Нонанкуром. Бобен берёт книгу записей. Везине – шарф, остальные – чернильницу, перо, линейку. Нонанкур ведёт дочь под руку. Тардив’o, увидев, что все идут за ним, ничего не понимает и поспешно скрывается в дверях.

Все (поют).

Поскольку мэр, наверно,

Их хочет обвенчать,

Последуем за мэром

И, чур, не отставать…

(Уходят.)

Сцена шестая

Фадинар, затем Клара.

Фадинар (один). Что они делают! Куда они пошли?

Клара (входя). Господин Фадинар!

Фадинар. А, Клара!

Клара. Вот ваш образчик, у меня нет ничего подходящего.

Фадинар. Как – нет?

Клара. Это очень тонкая соломка… Её нет в продаже… Вы нигде её не найдёте, уверяю вас. (Возвращает ему остатки шляпки.)

Фадинар (в сторону). Чёрт возьми! Я пропал!

Клара. Если вы подождёте недельки две, я выпишу для вас точно такую соломку из Флоренции.

Фадинар. Пятнадцать дней? Глупышка!

Клара. Я знаю в Париже только одну такую шляпку.

Фадинар (живо). Я её покупаю!

Клара. Но она не продаётся… Я сделала её неделю тому назад для госпожи баронессы де Шампиньи. (Подходит к конторке и начинает что-то прибирать.)

Фадинар (прохаживаясь по комнате, в сторону). Баронесса!.. Не могу же я явиться к ней и сказать: «Сударыня, за сколько вы продадите вашу шляпку?» Чёрт возьми, тем хуже для офицера и его дамы! Сначала я обвенчаюсь, а потом…

Сцена седьмая

Те же, Тардив’o, гости.

Тардив’o (вбегает испуганный, с фланелевым жилетом в руках). О боже! Как мне жарко!

В ту же минуту следом за ним появляется вся процессия. Нонанкур – с деревом, Бобен – с книгой, Везине – с шарфом. Увидев их, Тардив’o скрывается налево.

Все (поют).

Поскольку мэр, наверно,

Их хочет обвенчать,

Последуем за мэром

И, чур, не отставать…

(Уходят.)

Клара (остолбенев). Что это значит? (Идёт налево.)

Фадинар. Что они затеяли? Папаша Нонанкур! (Хочет пойти вслед за процессией.)

Его задерживает Феликс, вбегающий в комнату.

Сцена восьмая

Фадинар, Феликс, затем Клара.

Феликс. Мсье, я прямо из дома…

Фадинар. Что случилось? Этот военный…

Феликс. Он ругается, скрежещет зубами и ломает стулья…

Фадинар. Чёрт возьми!

Феликс. Он говорит, что вы его нарочно заставляете ждать… Что вы должны были вернуться через десять минут… что он вас поймает, когда вы вернётесь, что… рано или поздно, но вы попадётесь ему в руки…

Фадинар. Феликс, ты мой слуга. Я приказываю тебе выкинуть его в окно.

Феликс. Он не согласится.

Фадинар. А дама? Что с дамой?

Феликс. У неё нервные припадки… Она корчится от судорог… и плачет…

Фадинар. Ничего, успокоится.

Феликс. Пришлось послать за доктором, он уложил её в постель и…

Фадинар (кричит в ужасе). В постель? Как – в постель? В какую постель?

Феликс. В вашу, сударь!

Фадинар (с пафосом). Профанация! Я не желаю больше терпеть… Ложе моей Элен… которое я не смел осквернить даже взглядом! И вдруг какая-то дама катается по нему в судорогах! Беги! Подними её… смени бельё…

Феликс. Но, мсье…

Фадинар. Скажи им, что я нашёл предмет… что я иду по следу…

Феликс. Какой предмет?

Фадинар (выталкивая его). Иди, скотина! (Один.) Я не могу больше колебаться… Больная в моём доме, врачи! Мне нужна эта шляпка, я должен её достать любой ценой! Даже если мне придётся сорвать её с коронованной главы или с вершины обелиска!.. Да, но… что я буду делать со своей свадьбой?! (Кларе, которая входит.) Клара, скорей, скажи мне, где она живёт!

Клара. Кто?

Фадинар. Твоя баронесса.

Клара. Какая баронесса?

Фадинар. Баронесса со шляпкой, идиотка!

Клара (возмутившись). Как вы смеете!

Фадинар. Нет, дорогой ангел!.. Я хотел только сказать… дорогой ангел! Дай мне адрес.

Клара. Господин Тардив’o проводит вас туда… вот и он. Но вы женитесь на мне?

Фадинар. Ещё бы! Ей-богу!

Сцена девятая

Фадинар, Клара, Тардив’o, затем вся свадебная процессия.

Тардив’o (вбегая совершенно перепуганный). Что это за люди? Почему, чёрт возьми, они меня преследуют? Нет никакой возможности переодеться!

Клара. Скорее проводите этого господина к баронессе Шампиньи.

Тардив’o. Но, сударыня…

Фадинар. Поспешим! Это очень срочно! (К Тардив’o.) У меня здесь восемь карет… Сядем в первую… (Увлекает его в глубь сцены.)

Вся процессия, только что появившаяся в комнате, устремляется вслед за Тардив’o и Фадинаром.

Все (поют).

Поскольку мэр, наверно,

Их хочет обвенчать,

Последуем за мэром.

И, чур, не отставать!..

Клара, увидев, что уносят книгу для записей, пытается её отнять.

Занавес.

 

Акт третий

Богатый салон. В глубине – большая дверь, ведущая в столовую. Налево – дверь в другие комнаты. На переднем плане – кушетка. Направо – центральный вход, дальше – дверь в будуар. Обстановка салона отличается большой роскошью. Рояль.

Сцена первая

Баронесса де Шампиньи, Ахилл де Розальба.

Когда занавес раздвигается, двери, ведущие в столовую, широко открыты, виден роскошно сервированный стол.

Ахилл (входит). Очаровательно! Восхитительно! С каким вкусом украшены комнаты. (Взглянув в открытую дверь столовой.) А здесь что?.. Ага, сервирован ужин…

Баронесса (выходя из другой двери). Любопытный!

Ахилл. Дорогая кузина… Вы пригласили нас на музыкальный утренник, и я вижу приготовления к ужину… что это означает?

Баронесса. Это означает, дорогой виконт, что я намерена задержать своих гостей как можно дольше… После концерта – обед, после обеда – танцы… Такова программа.

Ахилл. Я ей подчиняюсь… У вас сегодня состоится концерт?

Баронесса. Да. Почему это вас интересует?

Ахилл. Потому, что я хотел просить вас оставить и для меня местечко в вашей программе. Я сочинил романс…

Баронесса ( в сторону). О боже!

Ахилл. Прелестное название: «Вечерний ветерок».

Баронесса. Главное – очень оригинальное.

Ахилл. Что касается идеи… то она пронизана свежестью…. Сгребают сено… Молодой пастух сидит на лужайке…

Баронесса. О конечно, конечно… Очень мило… в семейном кругу… конечно, во время игры в вист… Но сегодня, дорогой кузен, дорогу артистам! У нас будут знаменитости, блестящие таланты, и среди них самый модный певец – знаменитый Нинарди из Болоньи.

Ахилл. Нинарди?.. Что это такое?

Баронесса. Тенор, приехавший всего неделю назад в Париж и уже всем известный… Знаменитость! Его просто разрывают на части.

Ахилл Я его не знаю.

Баронесса. Я тоже… Но я должна была его заполучить… Я предложила ему три тысячи франков за исполнение двух романсов…

Ахилл. Возьмите «Вечерний ветерок»… бесплатно!

Баронесса (улыбаясь). Это слишком дорого… Сегодня утром я получила ответ сеньора Нинарди… вот он!

Ахилл. Автограф! Посмотрим!

Баронесса (читает). «Сударыня, вы просите спеть два романса, я спою три… Вы предлагаете мне тысячу экю – этого недостаточно…»

Ахилл. Однако!

Баронесса (продолжает). «Я соглашусь принять только один цветок из вашего букета».

Ахилл. Прелестно! Какая деликатность! Я напишу на эту тему романс!

Баронесса. Он очарователен!.. Прошлый понедельник он пел у графини де Брай… кстати, у неё такие красивые ножки… Вы знаете?

Ахилл. Да-да! Что же дальше?

Баронесса. Угадайте, что он у неё попросил?

Ахилл. Не представляю… Горшок левкоя?

Баронесса. Нет… бальную туфельку!

Ахилл. Туфельку?.. Оригинально!

Баронесса. У него такие необыкновенные причуды!

Ахилл. До тех пор, пока они не идут выше щиколотки…

Баронесса. Виконт!!!

Ахилл. Подумать только!.. Тенор!

Слышен шум подъезжающих карет.

Баронесса. Боже мой! Неужели уже гости?! Дорогой кузен, примите их, я сейчас вернусь. (Уходит.)

Сцена вторая

Ахилл, затем слуга.

Ахилл (вслед уходящей баронессе). Не беспокойтесь, прелестная кузина, положитесь на меня.

Слуга (входя). Там господин, который просит разрешения видеть госпожу баронессу де Шампиньи.

Ахилл. Его имя?

Слуга. Он не хотел назвать себя. Он говорит, что он имел честь отправить сегодня утром письмо мадам баронессе.

Ахилл. Ясно… певец, человек с туфелькой! Любопытно на него взглянуть… Чёрт! Он удивительно точен… Сразу видно, что иностранец… Ну, ладно! Когда человек отказывается принять тир тысячи франков, нужно окружить его особым вниманием. (Слуге.) Просите сюда. (В сторону.) Да, кстати, он же музыкант, мой собрат по искусству…

Сцена третья

Фадинар, Ахилл.

Фадинар (входит, очень смущённый). Простите, мсье!

Слуга уходит.

Ахилл. Проходите же, дорогой, проходите!

Фадинар (смущённый, отвешивает глубокие поклоны). Благодарю вас, мне очень хорошо и здесь. (Надевает шляпу на голову и сразу же снимает.) Ах! (В сторону.) Совершенно теряю голову… Эти слуги… раззолоченный салон… Семейные портреты, мимо которых я проходил, казалось, говорили мне: «Убирайся отсюда! Мы не торгуем шляпками!» От всего этого на меня напал такой страх!

Ахилл (лорнируя его, в сторону). Да, сразу видно, что он итальянец… Какой забавный жилет. (Смеётся, продолжая лорнировать его.)

Фадинар (отвешивая несколько поклонов). Мсье, я имею честь приветствовать вас! (В сторону.) Какой-нибудь лакей.

Ахилл. Садитесь, пожалуйста!

Фадинар. Благодарю вас… Я очень устал… то есть хочу сказать, что приехал в фиакре…

Ахилл (смеясь). В фиакре? Прелестно!

Фадинар. Не так прелестно, как… жёстко.

Ахилл. Мы как раз только что говорили о вас. Да, дорогой мой, говорят, что вы большой любитель… ножек?

Фадинар (удивлённо). Телячьих?

Ахилл. Очень мило! Знаете, ваша история с туфелькой очаровательна, совершенно очаровательна!

Фадинар (в сторону). Что он болтает? (Громко.) Простите… не сочтите меня нескромным, но я желал бы говорить с баронессой.

Ахилл. Совершенно невероятно, мой друг, но вы говорите без всякого акцента!

Фадинар. Вы мне льстите, мсье.

Ахилл. Честное слово! Я не удивился, если бы вы оказались из Нантера.

Фадинар (в сторону). Что он там болтает?! (Громко.) Простите… Не сочтите за нескромность, но я желал бы поговорить…

Ахилл. С мадам Шампиньи? Она заканчивает свой туалет… сейчас придёт. Она поручила мне принять вас… Я её кузен – виконт Ахилл де Розальба.

Фадинар (в сторону). Виконт! (Раскланивается, в сторону). Нет, я не посмею торговаться с такими людьми из-за соломенной шляпки.

Ахилл. А скажите…

Фадинар (подходя к нему). Мсье виконт?

Ахилл (опираясь на его плечо). Как бы вам понравился романс под названием «Вечерний ветерок»?

Фадинар. Мне? А вам?

Ахилл. В нём много свежести… сгребают сено… молодой пастух…

Фадинар (освобождая плечо от руки Ахилла). Простите, не сочтите за нескромность, но я желал бы поговорить…

Ахилл. Да-да… Я сейчас предупрежу её… Я счастлив, что познакомился с вами… мой дорогой…

Фадинар. О! Мсье виконт!.. Это я …

Ахилл (уходя). У него нет ни малейшего акцента… ни малейшего!

Сцена четвёртая

Фадинар один.

Фадинар. Наконец-то я попал к баронессе!.. Я предупредил её о моём посещении. Выйдя от Клары, я быстро написал записку с просьбой принять меня… Я всё изложил подробно и закончил фразой, которая мне кажется патетичной: «Сударыня, участь двух голов зависит от вашей шляпки… вспомните, что самоотверженность является лучшим украшением женщины!» Мне казалось, что это произведёт благоприятное впечатление, и я подписался – граф Фадинар. По-моему, это тоже неплохо, потому что… баронесса, чёрт побери, – но она не спешит закончит свой туалет, а моя проклятая свадебная процессия всё ещё ждёт меня внизу… Они, действительно, ни за что не хотят от меня отвязаться… С самого утра я нахожусь в положении человека, у которого… на животе разместилась целая куча экипажей. Это очень неудобно… когда отправляешься в высший свет… не считая моего тестя… моего дикобраза… который всё время высовывает свой нос в окошко и кричит: «Мой дорогой зять, как вы себя чувствуете?», «Удобно ли вам?», «Дорогой зять, что это за памятник?», «Дорогой зять, куда мы направляемся?» Для того, чтобы он от меня отстал, я ему ответил: в ресторан «Сосущий телёнок». Теперь он считает, что находится во дворе этого заведения. Я предупредил кучеров, чтобы они никого не выпускали из экипажей… У меня нет желания представлять баронессе всех своих родственников. Чёрт побери! Она не спешит закончить свой туалет… Если бы она знала, что в моём доме находятся двое сумасшедших, которые ломают на части мою мебель… и что сегодня к вечеру… может быть, не останется ни одного целого стула, который я смог бы предложить моей жене!.. А! Чуть не забыл… Я вам ещё не говорил об этой детали! Я женился! С этим, наконец, покончено! Что мне было делать?.. Мой тесть задыхался от бешенства, его дочь рыдала, Бобен лез ко мне целоваться… Ну, я и воспользовался остановкой уличного движения из-за скопления экипажей и зашёл в мэрию, а оттуда в церковь… Бедная Элен! Если бы вы только её видели, невинную голубку… (Меняя тон.) Чёрт побери! Она не спешит закончит туалет… Ах, вот и она!

Сцена пятая

Фадинар, баронесса.

Баронесса (входит в бальном туалете, с букетом в руках). Тысяча извинений, мсье, я заставила вас ждать!

Фадинар. Что вы, мадам, я совершенно… (В страшном волнении снова надевает шляпу и сразу же снимает её.) Ну вот, снова напал страх!

Баронесса. Благодарю вас за то, что вы пришли так рано… Мы сможем поболтать… Вам не холодно?

Фадинар (вытирая пот со лба). Благодарю вас, я приехал в фиакре…

Баронесса. Ах, как жаль! Единственная вещь, которую я не смогу вам дать… это небо Италии…

Фадинар. Ах, мадам! Прежде всего я не принял бы его… оно меня стеснило бы… я пришёл к вам не за этим…

Баронесса. Я полагаю… Не правда ли, какая великолепная страна Италия?!

Фадинар. О, да! (В сторону.) Что ей вздумалось говорить только об Италии?

Баронесса (поёт).

Я вспоминаю дивную страну,

Её садов цветущих запах сладкий…

Фадинар (поёт).

Её прелестные соломенные шляпки!

Баронесса (поёт).

Её дворцов и статуй белизну,

И скалы в живописном беспорядке,

И моря бирюзовую волну,

Поля пшеничные, где шепчутся украдкой

Колосья тучные, играя с ветром в прятки…

Фадинар (поёт).

Из их соломы делаются шляпки,

Которыми потом питаются лошадки…

Баронесса (удивлённо). Я вас не понимаю!

Фадинар. Вы, баронесса, конечно, получили записку, которой я вам сделал честь, то есть которой я сделал себе честь, то есть я хочу сказать, – которую я имел честь написать вам?

Баронесса. Конечно! Так деликатно с вашей стороны. (садится на кушетку, делая знак Фадинару, чтобы он взял стул.)

Фадинар. Вы, наверное, сочли меня весьма нескромным…

Баронесса. Ничуть.

Фадинар (садится на стул около баронессы). Я прошу у вас разрешения, баронесса, напомнить вам, что самоотверженность является лучшим украшением женщины.

Баронесса (удивлённо). Простите?

Фадинар. Я сказал… самоотверженность – вот лучшее украшение женщины.

Баронесса. Безусловно. (В сторону.) Что он хочет этим сказать?

Фадинар. Она поняла… сейчас она мне отдаст шляпку…

Баронесса. Согласитесь, что самая прекрасная вещь на свете – музыка.

Фадинар. Что?

Баронесса. Какой блеск! Какой пламень! Какая страсть!

Фадинар (искусственно воодушевляясь). О, не говорите мне о ней! Музыка!.. Музыка!.. Музыка!!! (В сторону.) Сейчас она мне отдаст шляпку.

Баронесса. Но почему вы не работаете над Россини, именно вы?

Фадинар (в сторону). Эта женщина страшно бессвязно разговаривает. (Громко.) Я хочу вам напомнить, баронесса, что имел честь написать вам записку…

Баронесса. Прелестную записку, я сохраню её навсегда! Поверьте мне… навсегда… навсегда!

Фадинар (в сторону). Как! И это всё?

Баронесса. Какого вы мнения об Альбони?

Фадинар. Абсолютно никакого! Я хочу заметить, баронесса, что в этой записке я просил…

Баронесса. Ах, какая я забывчивая! (Взглянув на свой букет.) Вы действительно этим дорожите?

Фадинар (вставая, страстно). Так же, как араб своим боевым конём!

Баронесса. О! О! Какая южная пылкость! (Направляется к роялю, чтобы вынуть цветок из букета.) Было бы жестоко заставлять вас ждать дольше…

Фадинар (на переднем плане, в сторону). Наконец-то я получу эту проклятую шляпу и смогу вернуться домой! (Вынимая кошелёк.) Теперь нужно только… Должен ли я торговаться? Нет, всё-таки баронесса! Не будем скаредны!

Баронесса (грациозно подаёт ему цветок). Вот, мсье, я плачу наличными.

Фадинар (берёт цветок в изумлении). Что же это такое? Гвоздика? По-видимому, она не получила моё письмо? Я подам жалобу на рассыльного.

Сцена шестая

Фадинар, баронесса, гости – мужчины и дамы.

Гости (поют).

Как мы рады

У вас

Провести

Этот час!

Быть у вас

Каждый раз

Просто счастье для нас!

Баронесса (поёт).

Рада я,

О друзья,

Видеть вас

У себя!

Знаменитый

Певец

Прибыл к нам

Наконец!

Вот Нинарди, друзья,

Очень счастлива я

Вам представить его!

Фадинар (в сторону).

Не пойму ничего!

Я – Нинарди? Да ну?

Отчего? Почему?

Баронесса (поёт).

Что споёте вы нам?

Фадинар (поёт).

Вы ошиблись, мадам!

Не пою! Не привык!

Баронесса (улыбаясь, поёт).

Ах, какой вы шутник!

Знает вас целый мир,

Голос ваш – наш кумир!

Фадинар (в сторону).

Ну, попался, герой,

Хоть не пташка, а пой!

(Громко.) Я не буду отрицать, мадам, что я действительно Нинарди, великий Нинарди. (В сторону.) Если я не соглашусь, они просто выкинут меня за дверь.

Все (кланяясь). Синьор!..

Баронесса. Пока ещё не все собрались, чтобы рукоплескать болонскому соловью… я предлагаю прогуляться по саду.

Гости (поют).

Как мы рады

У вас

Провести

Этот час!

Быть у вас

Каждый раз

Просто счастье для нас!

Баронесса (поёт).

Рада я,

О друзья,

Видеть вас

У себя!

Знаменитый

Певец

Прибыл к нам

Наконец!

Фадинар (поёт).

Как я рад

В свадьбы день

Бегать, словно олень,

Из-за шляпки чужой,

Потерявши покой!

(В сторону.) Прекрасная идея – может быть, она мне поможет. (Подходя к баронессе, которая хотела вслед за гостями выйти в сад.) Извините, баронесса… Я хотел обратиться к вам с маленькой просьбой… но я не осмеливаюсь…

Сцена седьмая

Фадинар, баронесса, затем горничная.

Баронесса. Говорите прямо! Вы знаете, я ни в чём не могу отказать синьору Нинарди.

Фадинар. Но… моя просьба покажется вам фантастической… безумной…

Баронесса (в сторону). О боже! Кажется, он посмотрел на мои туфли!

Фадинар. Вы знаете, между нами говоря, я странный человек, чудак. Знаете, артисты… И мне в голову приходит тысяча фантазий…

Баронесса. Мне это уже известно.

Фадинар. А, тем лучше… И когда мои фантазии не выполняют… тогда… у меня сжимается… здесь… в горле… и я начинаю говорить вот так. (Симулируя потерю голоса.) Совершенно не могу петь.

Баронесса (в сторону). О боже! Мой концерт! (Громко.) Скажите, сударь, что вы хотите? Что вам нужно?

Фадинар. Ах, видите ли!.. Мне очень трудно сказать…

Баронесса (в сторону). Он меня пугает… Он перестал смотреть на мои туфли.

Фадинар. Я чувствую, что, если вы меня не ободрите… я никогда не осмелюсь сказать… это настолько выходит за пределы обычного…

Баронесса. Может быть, вы хотите мой букет?

Фадинар. Нет, кое-что другое… гораздо более эксцентричное…

Баронесса (в сторону). Боже, как он на меня смотрит!! Я не должна была знакомить его с гостями…

Фадинар. Боже мой, какие у вас чудесные волосы!

Баронесса (быстро отодвигаясь, в сторону). Волосы? Что вы хотите сказать?

Фадинар. Они напоминают мне ту прелестную шляпку, которая вчера была надета на вас.

Баронесса. Где? В Шантильи?

Фадинар. Да, именно. Ах, какая прелестная шляпка!

Баронесса. Так, мсье… вы хотите…

Фадинар (взволнованный, поёт).

Не смел я раньше вам открыться.

О вашей шляпке речь идёт:

В ней вся судьба моя таится

И вся надежда в ней живёт!

Под этой шляпкою прелестной

Узрел я лик своей мечты,

Увидел взор её небесный,

Её чудесные черты!

Быть может, вам всё это странно?

Но доскажу я до конца:

Мне шляпка показалась рамой

К картине вашего лица…

Картинку вижу лишь мгновенье,

Судьба должна нас разлучить…

Но я хотел бы в утешенье

Хотя бы рамку получить!

(В сторону.) Какой плоский мадригал! (Громко.) Да-да, рамка останется у меня!

Баронесса смеётся.

(Тоже смеётся, затем в сторону, серьёзно.) Я получу её!

Баронесса. Ах, понимаю, вы хотите присоединить её к туфельке?

Фадинар. Какой туфельке?

Баронесса (громко смеётся). Успокойтесь, сударь… Вы получите эту шляпку…

Фадинар. Наконец-то!

Баронесса. Я пришлю вам её… завтра.

Фадинар. Нет, сейчас же, сию минуту!

Баронесса. Но как же?!

Фадинар (имитируя потерю голоса). Вы слышите?.. Мой голос… он пропал… ушёл… в пятки… Кхе… Кхе..

Баронесса (нервно дёргает шнур звонка). О боже!..

Клотильда! Клотильда!

Входит горничная, баронесса говорит ей что-то шёпотом, та уходит.

Через пять минут вы её получите. (Смеясь.) простите… шляпку… это так оригинально! (Уходит смеясь.)

Сцена восьмая

Фадинар, затем Нонанкур, затем слуга.

Фадинар (один). Через пять минут я получу шляпку и сбегу… Я оставлю кошелёк… вместо платы. (Смеясь.) Я вспомнил о папаше Нонанкуре. Представляю, как он бесится в своём экипаже!

Нонанкур (появляется в дверях столовой с салфеткой и разноцветным бантом на лацкане фрака). Куда, к чёрту, делся мой зять?

Фадинар. Мой тесть!

Нонанкур (в лёгком опьянении). Мой зять, я расторгаю всё!

Фадинар (оборачиваясь). Как? Вы?! Что вы здесь делаете?

Нонанкур. Мы обедаем.

Фадинар. Где?

Нонанкур. Там.

Фадинар (в сторону). Чёрт побери! Обед баронессы!

Нонанкур. Какой шикарный ресторан… этот чертовский «Сосущий телёнок»… Я буду сюда иногда заходить…

Фадинар. Но, позвольте!..

Нонанкур. Всё равно, ваше поведение доказывает, что вы ничтожество.

Фадинар. Мой дорогой тесть!

Нонанкур. Покинуть жену в день свадьбы, оставить её одну за столом?

Фадинар. А где остальные?

Нонанкур. Там, обжираются.

Фадинар. Ну вот, я и пропал! Я весь в холодном поту! (Вырывает у Нонанкура салфетку и вытирает лоб.)

Нонанкур. Не знаю, что со мной, – кажется, я слегка под мухой…

Фадинар. Я думаю! А остальные?

Нонанкур. В таком же состоянии, как и я. Бобен бросился под стол за подвязкой… Мы так хохотали! (Трясёт ногой.) Чёрт!

Фадинар (в сторону, кладя салфетку в карман). Что скажет баронесса? А шляпку всё ещё не принесли! Как только я её получу, сейчас же удеру.

Крики в столовой: «Да здравствует молодая!», «Да здравствует новобрачная!»

Фадинар (кричит в столовую). Замолчите! Замолчите же!

Нонанкур (усевшись на кушетке). Я не знаю, куда делся мой горшок с деревом, Фадинар?

Фадинар. Ну-ка, быстро, возвращайтесь обратно! (Хочет его поднять.)

Нонанкур (сопротивляясь). Нет, я сам посадил это дерево в день, когда она родилась.

Фадинар. Да-да. Вы найдёте ваш цветок… в карете.

Слуга с канделябром в руках проходит через салон в столовую, увидев сидящих за столом, дико вскрикивает.

Всё пропало! (Отталкивает Нонанкура, который падает на кушетку, бросается к слуге, вырывает у него канделябр.) Молчи! (Вталкивает его в соседнюю комнату и запирает.) Если ты шехолнёшься, я выброшу тебя в окно!

Появляется баронесса.

Сцена девятая

Фадинар, Нонанкур, баронесса.

Фадинар (с канделябром в руках). Баронесса!!

Баронесса (Фадинару). Что вы делаете с канделябром?

Фадинар. Я?.. Я… ищу носовой платок… который я потерял. (Поворачивается в поисках платка, который торчит из его кармана.)

Баронесса (смеясь). Но… он же у вас в кармане…

Фадинар. Смотрите, действительно, он, оказывается, в моём кармане!

Баронесса. Ну как, мсье, вам уже вручили предмет ваших желаний?

Фадинар (закрывая собой Нонанкура). Нет ещё, мадам, нет ещё, а я так спешу!

Нонанкур (вставая). Не знаю, что со мной происходит… кажется, я слегка под мухой.

Баронесса (указывая на Нонанкура). Кто этот господин?

Фадинар. Это мой… Этот господин меня сопровождает. (Машинально передаёт Нонанкуру канделябр.)

Нонанкур держит канделябр так, как он держал горшок с миртовым деревом.

Баронесса (Нонанкуру). Приветствую вас. Для того, чтобы хорошо аккомпанировать, нужно иметь большой талант.

Фадинар (в сторону). Она принимает его за музыканта.

Нонанкур. Привет вам, мадам, и всей честной компании! (В сторону.) Красивая женщина! (Тихо. Фадинару.) она пришла на свадьбу?

Фадинар (в сторону). Если он откроет рот, всё погибло! А шляпу до сих пор не несут!

Баронесса (Нонанкуру). Мсье, вы тоже итальянец?

Нонанкур. Я из Шаронтоно…

Фадинар. Маленькая деревушка… около Альбано.

Нонанкур. Представьте себе, мадам, я потерял своё миртовое деревцо.

Баронесса. Какое деревцо?

Фадинар. Романс… «Миртовое деревцо»… Очень изящный романс!

Баронесса (Нонанкуру). Может быть, вы хотите, мсье, попробовать рояль… Это Плейель…

Нонанкур. Как вы сказали?

Фадинар. Благодарю вас, это излишне.

Баронесса (заметив пёстрые ленты в бутоньерке Нонанкура). А что означают эти ленты?

Фадинар. О… это… орден.

Нонанкур. Подвязка!

Фадинар. Вот именно… Орден подвязки… Санто Кампо, Пьетро-Неро… (В сторону.) Господи, как мне жарко!

Баронесса. Ах! Это не очень красиво… Я надеюсь, господа, что вы окажете мне честь пообедать с нами?

Нонанкур. Как же, мадам! Обязательно! Завтра! На сегодня я получил уже полное удовольствие…

Баронесса (смеясь). Тем хуже. (Фадинару.) Я пойду приглашу гостей, которые умирают от нетерпения услышать вас…

Фадинар. Прекрасно!

Нонанкур (в сторону). Новые гости! Чертовски шикарная свадьба!

Баронесса (Нонанкуру). Вашу руку, мсье!

Фадинар (в сторону). Ну, я и влип!..

Нонанкур (переложив канделябр в левую руку и подавая правую баронессе). Представьте себе, мадам, что я потерял моё деревцо.

Баронесса и Нонанкур с канделябром уходят.

Сцена десятая

Фадинар, затем горничная с дамской шляпкой в руках, затем Бобен.

Фадинар (падая в кресло). Чёрт побери! Они нас всех спустят с лестницы!

Горничная (входя). Мсье, вот шляпа! (Подаёт шляпу, завёрнутую в платок.)

Фадинар (вставая). Шляпа! Шляпа! (Берёт шляпу и целует горничную.) Вот! Это тебе… и вот ещё, возьми кошелёк!

Горничная (в сторону). Что с ним?!

Фадинар (разворачивая платок). Наконец-то она у меня в руках! (Вынимает чёрную шляпу.) Что это? Чёрная шляпа из… крепдешина! (Бросает её на пол и топчет ногами.) Иди, иди сюда, несчастная! Где другая? Отвечай!

Горничная (с испугом). Не бейте меня, мсье!

Фадинар. Шляпа, где шляпа из итальянской соломки? Где она? Слышишь? Она мне нужна!

Горничная. Госпожа баронесса подарила её своей крестнице, мадам Бопертюи.

Фадинар. Тысяча чертей! Всё нужно начинать сначала! Где она живёт?

Горничная. Улица де Менар, двенадцать.

Фадинар. Хорошо, убирайся… ты меня раздражаешь!

Горничная хватает шляпу и исчезает.

Единственное, что мне остаётся, – сбежать! Мой тесть и все гости как-нибудь договорятся с баронессой! (Хочет уйти.)

Бобен (высовывая голову в дверь столовой). Кузен! Послушайте, кузен!

Фадинар. Что ещё?

Бобен. Разве танцев не будет?

Фадинар. Будут! Я сейчас схожу за музыкантами.

Бобен исчезает.

А теперь на улицу де Менар, двенадцать. (Быстро уходит.)

Сцена одиннадцатая

Баронесса, Нонанкур, гости баронессы, затем Фадинар и Ахилл, позже – вся свадебная процессия. Нонанкур появляется под руку с баронессой, в другой руке продолжает держать канделябр, все гости следуют за ними.

Гости (поют).

Сейчас мы услышим, о счастье,

Божественный голос певца,

Тот голос, что негой и страстью

Волнует и слух и сердца!

Баронесса (гостям). Прошу вас, занимайте места… Концерт начинается.

Все садятся.

(Нонанкуру.) А где же господин Нинарди?

Нонанкур. Я не знаю. (Кричит.) Спрашивают господина Нинарди!

Все. Вот он! Вот он!

Ахилл (вводя Фадинара). Как, сударь, вы дезертируете?

Нонанкур. Это Нинарди?

Фадинар (Ахиллу, который его тащит). Я никуда не уходил… Уверяю вас, что я никуда не уходил!

Все. Браво, браво! (Восторженно аплодируют.)

Фадинар (раскланиваясь во все стороны). Благодарю вас, господа! (В сторону.) Пойман на подножке фиакра!

Баронесса (Нонанкуру). Прошу вас к роялю. (Садится на кушетку рядом с одной из дам.)

Нонанкур. Вы хотите, чтобы я сел за рояль? Хорошо, я сяду за рояль. (Ставит канделябр и садится за рояль.)

Баронесса. Синьор Нинарди, мы готовы вам аплодировать…

Голоса. Тише! Тише!

Фадинар (в сторону). Что мне им спеть? (Громко кашляя.) Гм! Гм!

Нонанкур. Нужно по нему колотить? Я начинаю! (Очень громко ударяет как попало по клавишам.)

Фадинар (поёт в полный голос). «Ты знаешь гвардейских гусаров…».

Крики из столовой: «Да здравствует новобрачная!» Удивление всех присутствующих. В столовой раздаются голоса, поющие австрийский галоп. Двери распахиваются настежь. Свадебная процессия врывается в гостиную с громкими криками: «По местам! Начинается контрданс!»

Нонанкур. К чёрту музыку! Начинаем свадебное веселье! (Фадинару.) Приглашайте вашу жену!

Фадинар. Идите к чёрту! (В сторону.) Спасайся, кто может!

Свадебные гости хватают приятельниц баронессы и, несмотря на сопротивление, увлекают их в танце. Шум, крики.

Занавес

 

Акт четвёртый

Спальня в доме Бопертюи. В глубине – альков с пологом. Направо и налево от алькова – двери. На переднем плане, налево – ширмы, направо, у стены, –круглый столик на одной ножке.

Сцена первая

Бопертюи один.

Бопертюи сидит около ширмы. Он принимает ножную ванну. Ноги его покрыты полотенцем. Рядом со стулом стоят ботинки. На круглом столе – лампа. Занавески алькова подняты.

Бопертюи. Всё-таки странно… очень странно. Сегодня утром, без семи минут девять жена сказала мне: «Бопертюи, я ухожу, я иду покупать себе замшевые перчатки…». И до сих пор она не вернулась. Хотя сейчас уже вечер, без четверти десять. Никто никогда не заставит меня поверить, что на покупку замшевых перчаток требуется двенадцать часов пятьдесят восемь минут… Конечно, если не ехать за ними в Швецию, где, как говорят, они производятся. Я так долго ломал себе голову над вопросом, куда делась моя жена, что в конце концов у меня началась безумная головная боль… Тогда я опустил ноги в горячую воду и велел горничной обойти всех наших родственников, друзей и знакомых… Но никто из них не видел сегодня мою жену… Ах! Я забыл послать к моей тётке Громине… Анаис может быть у неё. (Звонит и кричит.) Виржини! Виржини!

Сцена вторая

Бопертюи, Виржини.

Виржини (Входит с чайником). Вот горячая вода, мсье!

Бопертюи. Хорошо!.. Поставь её сюда!.. Слушай…

Виржини (ставя чайник на пол). Осторожней, это кипяток.

Бопертюи. Можешь ли ты вспомнить, как была одета сегодня утром моя жена?

Виржини. На ней было новое платье с воланами… и её красивая шляпка из итальянской соломки…

Бопертюи (задумчиво). Шляпка, которую ей подарила баронесса… её крёстная… Шляпка, которая стоит по меньшей мере пятьсот франков. Чтобы пойти купить пару шведских перчаток… (Подливает горячую воду в таз.) Всё-таки странно!

Виржини. Да, действительно непонятно…

Бопертюи. Конечно, моя жена находится в гостях…

Виржини (в сторону). В Венсеннском лесу.

Бопертюи. Ты немедленно пойдёшь к госпоже Громине…

Виржини. В Гро-Кайу?

Бопертюи. Я уверен, что она там.

Виржини (забывшись). О, мсье, я уверенна, что её там нет!

Бопертюи. Как? Ты, значит, знаешь?..

Виржини (поспешно). Я, мсье? Я ничего не знаю… Я сказала – «я не думаю»… Потому что вот уже два часа, как вы заставляете меня бегать по всему городу… Я просто больше не могу, мсье… Гро-Кайу… это же не в двух шагах отсюда…

Бопертюи. Хорошо, возьми фиакр. (Даёт ей деньги.) Вот… три франка… скорее, беги!

Виржини. Хорошо, мсье! (В сторону.) Пойду пить чай к цветочнице с пятого этажа.

Бопертюи. Ты ещё здесь?

Виржини. Ухожу, сударь! (В сторону.) Всё равно, до тех пор, пока я не увижу собственными глазами эту соломенную шляпку… Ах! Как было бы занятно! (Уходит.)

Сцена третья

Бопертюи, затем Фадинар.

Бопертюи. Какая ужасная головная боль! Надо было мне приложить горчичники к затылку. (С яростью.) О, Анаис, если я только узнаю!.. Нет мести… нет пытки, которую…

Звонят.

(Просияв.) Наконец-то! Вот она! Войдите!

Оглушительные звонки.

У меня ноги в воде… Поверни ручку двери… Входи, моя дорогая!

Фадинар (входит задыхаясь, совершенно растрёпанный и растерянный). Могу я видеть мсье Бопертюи?

Бопертюи. Кто этот человек? Меня нет дома…

Фадинар. Ах, это вы?! Превосходно! (В сторону). У меня больше нет сил… нам всем здорово попало у баронессы! Мне, конечно, безразлично… Но Нонанкур в ярости. Он хочет написать в газету о ресторане «Сосущий телёнок». Страшное заблуждение! (Задохнувшись.) Уф!

Бопертюи. Уходите, мсье, уходите!

Фадинар (беря стул). Благодарю вас, мсье… Вы очень высоко живёте… у вас слишком крутая лестница… (Садится около Бопертюи.)

Бопертюи (поправляя полотенце, лежащее у него на коленях). Мсье, нельзя так врываться в чужой дом! Я вам повторяю…

Фадинар (приподнимая полотенце). Ах, вы принимаете ножную ванну? Я не буду вам мешать… Я изложу своё дело в нескольких словах. (Берёт чайник.)

Бопертюи. Я никого не принимаю… я не в состоянии вас слушать… у меня болит голова.

Фадинар (подливая в таз воду). Вашу воду надо сделать погорячее…

Бопертюи (кричит). Ай! (Вырывает у него чайник, ставит его на пол.) оставьте чайник в покое! Что вы от меня хотите, мсье? Кто вы такой?

Фадинар. Леонидас Фадинар, двадцати пяти лет, рантье… женат с сегодняшнего дня… Все мои восемь фиакров стоят у вашего подъезда…

Бопертюи. Какое мне дело до всего этого, мсье? Я вас не знаю…

Фадинар. Так же как и я вас… и я не стремлюсь познакомиться с вами… мне нужно поговорить с вашей супругой.

Бопертюи. С моей женой? Вы с ней знакомы?

Фадинар. Совсем наоборот! Но я знаю, что она обладает одним предметом туалета, в котором я сам крайне нуждаюсь… Он мне необходим!

Бопертюи. Что?!

Фадинар (вставая, поёт).

Отдайте мне его – вот вам совет!

Я требую! Я заявляю громко

О том, что мне необходим предмет,

В Италии сплетённый из соломки!

Продайте мне его! Я заплачу

Наличными! Я вижу – вы в сомненье!

Так знайте же – его я получу,

Хотя б пришлось пойти на преступленье!

Пусть вас я этим огорчу –

Но я уже готов на преступленье!

Бопертюи. Он – вор! Ночной разбойник.

Фадинар садится и подливает в таз горячую воду.

Ай! Ещё один выпад против меня, мсье! Убирайтесь вон!

Фадинар. Только после разговора с вашей женой!

Бопертюи. Её нет дома.

Фадинар. В десять часов вечера? Но это невероятно…

Бопертюи. Я вам говорю, что её нет.

Фадинар (гневно). Вы разрешаете вашей жене гулять в такой поздний час? Ну, знаете ли, мсье, я нахожу, что вы простофиля! (Льёт кипяток в таз.)

Бопертюи. Ай! Чёрт возьми! Вы меня ошпарили! (Хватает чайник и ставит его с другой стороны.)

Фадинар (встаёт и переносит стул на другую сторону). Я понимаю, что это значит. Ваша жена уже спит… но мне это безразлично. У меня самые чистые намерения… Я зажмурю глаза… и так, вслепую, мы заключим маленькую сделку…

Бопертюи (вскакивает, стоя в тазу, замахивается чайником и кричит, задыхаясь от злости). Мсье!..

Фадинар. Где находится её спальня, прошу вас?

Бопертюи. Я всажу вам пулю в лоб. (Швыряет в него чайник.)

Фадинар парирует удар, закрывая Бопертюи ширмой. Башмаки Бопертюи остаются по эту сторону ширмы.

Фадинар. Я вам говорил, мсье, я готов на преступление. (Уходит в комнату направо.)

Сцена четвёртая

Бопертюи за ширмой, затем Нонанкур.

Бопертюи (которого не видно). Ну постой, разбойник! Я тебе покажу, бандит! (Одевается.)

Нонанкур (входит, хромая, с миртовым деревом в руках). Откуда взялся на мою голову этот неотёсанный олух?! Ушёл к себе, а нас бросил у подъезда! Но всё же я, наконец, попал в дом к моему зятю! Прежде всего я переобуюсь!

Бопертюи. Подожди… Подожди же! Я тебе покажу…

Нонанкур. Ага! Он там… Он раздевается. (Заметив ботинки.) Башмаки! Чёрт возьми! Какое везение! (Снимает свои и надевает ботинки Бопертюи. С облегчением вздыхает.) Наконец-то! (Ставит свои ботинки на то место, где стояли ботинки Бопертюи.) Теперь мне легче! Это деревцо – я чувствую, как оно растёт у меня в руках… Пойду и поставлю его в святилище новобрачных.

Бопертюи (протягивает руку и берёт ботинки Нонанкура). Теперь осталось обуться.

Нонанкур (стучит в ширму). Скажи-ка, где спальня?

Бопертюи (за ширмой). Спальня? Сейчас, минутку терпения! Я кончил…

Нонанкур. Чёрт возьми! Я найду сам… (Уходит в дверь, находящуюся налево от алькова.)

В то же время из другой двери входит Везине.

Сцена пятая

Бопертюи, Везине.

Бопертюи. Чёрт побери, у меня распухли ноги… Но ничего, это не важно! (Выходит, прихрамывая, из-за ширмы и бросается на Везине, которого он принимает за Фадинара.) Ага, попался, негодяй!

Везине (смеясь). Нет-нет, я уже натанцевался… Я устал!

Бопертюи (поражён). Это не он! Это – другой! Да здесь их целая банда! Но где же тот? Разбойник, где твой атаман?

Везине (Чрезвычайно любезно). Благодарю вас! Я больше ничего не буду пить. Я хочу спать.

В соседней комнате, где находится Фадинар, раздаётся шум падающей мебели.

Бопертюи. Он там! (Бросается в комнату направо.)

Сцена шестая

Везине, Нонанкур, Элен, Бобен, дамы.

Везине. Новый гость, которого я не знаю. Он в халате. По-видимому, все ложатся спать. Я тоже не возражаю. (Ищет, куда лечь, и заглядывает в альков.)

Нонанкур (возвращается с миртовым деревом в руках). Комната новобрачных находится там… Но миртовое деревцо понадобится ещё для моей торжественной речи. (Ставит его на круглый столик. Обращаясь к ширме.) Оденьтесь, мой дорогой зять. Я сейчас введу новобрачную…

Везине (который заглянул под кровать). А где же крючок, чтобы надеть сапоги?

В дверях появляются Бобен, Элен и сопровождающие её дамы.

Бобен и дамы (поют).

Конец пути!

Здесь счастье ждёт!

Сюда войти,

Оно зовёт!

Здесь ваш приют,

Здесь счастья храм.

Они зовут:

«Сюда, мадам!»

Элен (робея). Нет… я не хочу… я боюсь…

Бобен. Уйдёмте обратно, кузина.

Нонанкур. Молчи, Бобен! Твоя миссия шафера заканчивается на пороге этой комнаты.

Бобен (вздыхая). Ах!

Нонанкур. Войди, дочь моя… Вступи без боязни в супружескую сень…

Элен (очень взволнованная). А мой муж… уже здесь?

Нонанкур. Он за ширмой… Он надевает ночной колпак.

Элен (испуганно). О… Я уйду…

Бобен. Уйдёмте, кузина!

Нонанкур. Молчать, Бобен!

Элен (волнуясь). О! Папа! Я вся дрожу…

Нонанкур. Я понимаю твоё состояние… Оно входит в программу ситуации, в которой ты находишься. – Дети мои… наступает момент, когда я должен обратиться к вам с прочувственным словом… – Итак, зять мой, накиньте халат… и займите место рядом со мной, по правую руку…

Элен (живо). О! Нет, папа!

Нонанкур. Хорошо! Останьтесь за вашей ширмой… и соизвольте выслушать меня с благоговейным вниманием. – Бобен, моё миртовое дерево! (Усаживает Элен.)

Бобен (берёт дерево со столика, и передаёт его Нонанкуру. Плаксиво). Вот оно!

Нонанкур (держа миртовое дерево в руках, с волнением). Дети мои… (Останавливается и шумно сморкается.) Дети мои…

Везине. Не знаете ли вы, куда прячут крючки для надевания сапог?

Нонанкур (в бешенстве). В погреб… Убирайтесь вон!

Везине. Благодарю вас! (Продолжает поиски.)

Нонанкур. Я не помню, на чём остановился…

Бобен (плаксиво). Вы остановились на «В погреб… Убирайтесь вон!»

Нонанкур. Прекрасно! (Перекладывает горшок с миртовым деревом в другую руку.) Дети мои… наступила торжественная для каждого отца минута. Минута, когда он расстаётся со своей возлюбленной дочерью, надеждой его преклонных дней, опорой его старости… (Обращаясь к ширме.) Этот нежный цветок принадлежит теперь вам, о мой зять! Любите её, лелейте её, оберегайте её… (В сторону, возмущённо.) Он в ответ ни звука, грубиян!.. (К Элен.) Ты, дочь моя, вглядись в этот куст… Я посадил его в этот самый горшок в тот день, когда ты появилась на свет… Пусть он станет твоей эмблемой! (С возрастающим волнением.) …И пусть эти вечнозелёные ветви напоминают тебе всегда… что у тебя есть отец… супруг. Дети! Пусть эти вечнозелёные ветви… вечнозелёные… ветви, вечнозелёные… (В сторону.) К чёрту! Я забыл, как дальше!

Во время его речи Бобен и дамы рыдают, вооружившись платками.

Элен (бросаясь в объятия отца). Ах, папа!

Бобен (сквозь слёзы). Ну и глупы же вы, дядюшка!

Нонанкур (высморкавшись, к Элен). Я чувствовал потребность напутствовать тебя торжественным словом… А теперь пойдёмте спать.

Элен (дрожа). Папа, не покидайте меня!

Бобен. Мы её не покинем…

Нонанкур. Не тревожься, мой ангел, я предвидел твоё волнение… Я обусловил четырнадцать раскладных кроватей для родственников, что касается младших… то они переночуют в фиакрах…

Бобен. С почасовой оплатой!

Везине (с крючком в руках). Посмотрите-ка… Я нашёл крючки для надевания сапог…

Нонанкур. А ну вас!.. Ступай, дочь моя. (Со вздохом.) Ах!

Бобен (вздыхая). Ах!

Бобен и гости (поют).

Конец пути!

Здесь счастье ждёт!

Сюда войти,

Оно зовёт!

Здесь ваш приют,

Здесь счастья храм.

Они зовут:

«Сюда, мадам!»

Дамы уводят новобрачную в комнату налево. Бобен устремляется за ней, но Нонанкур удерживает его и, передав ему миртовое дерево, вталкивает его в комнату направо. Везине исчезает за занавесями алькова, задёрнув их за собой.

Сцена седьмая

Нонанкур, затем Фадинар.

Нонанкур (Заглядывая за ширму, с возмущением). Что это значит?.. Он даже не пошевелился! Он не двинулся с места! Может быть, это чудовище просто заснуло во время моей речи? (Резко отодвигает ширму.) Никого! (Увидев входящего Фадинара.) Ах!!!

Фадинар (быстро проходит по комнате). Её там нет… Я обошёл всю квартиру… Её нигде нет!

Нонанкур. Мой зять, что это означает?

Фадинар. Опять вы!.. Нет, вы не тесть… Вы просто кусок липкого пластыря…

Нонанкур. В эту торжественную минуту, зять мой…

Фадинар. Оставьте меня в покое!

Нонанкур (следуя за ним). Я вынужден порицать умеренность вашего темперамента… Вы лишены пылкости, зять мой…

Фадинар (раздражённо). Идите спать!

Нонанкур. Хорошо, мсье, я пойду… но завтра, как только рассветёт, мы вернёмся к этому разговору. (Уходит в комнату направо, в которую ушёл Бобен.)

Сцена восьмая

Фадинар, Бопертюи.

Фадинар (нервно ходит по комнате). Её нет!.. Я перерыл всё! Я всё перевернул!.. Я нашёл целую коллекцию шляп всех цветов… голубую, жёлтую, зеленую, серую – все цвета радуги… но нигде нет ни одной соломинки…

Бопертюи (вбегая). Вот он! Он обшарил все комнаты… Ага, наконец-то я тебя поймал! (Хватает его за шиворот.)

Фадинар. Пустите меня!

Бопертюи (пытаясь вытащить его из комнаты). Не пытайтесь защищаться… у меня пистолеты в обоих карманах…

Фадинар. Не может быть… (Пользуясь тем, что Бопертюи держит его двумя руками за шиворот, вытаскивает пистолеты из кармана Бопертюи и прицеливается в него.)

Бопертюи (выпускает Фадинара и отскакивает в испуге). Помогите! Убива…

Фадинар (кричит). Не кричите!.. Или я совершу ужасное уголовное преступление!

Бопертюи. Верните мои пистолеты.

Фадинар (вне себя). Отдайте мне шляпку. Шляпка – или жизнь!

Бопертюи (обессиленный, задыхаясь). То, что со мной случилось, непостижимо. Единственный случай в истории человечества. Я сижу дома, опустив ноги в горячую воду… жду свою жену… и вдруг появляется какой-то господин, который требует шляпку и целиться в меня… из моих собственных пистолетов….

Фадинар (страстно). Это – трагедия, поймите, что это трагедия! Вы ничего не знаете… Моя лошадь… съедает соломенную шляпку… в Венсеннском лесу… а хозяйка шляпки прогуливалась в это время по лесу с молодым военным…

Бопертюи. Ну и что же? Какое мне дело?

Фадинар. Вы, значит, не понимаете, что они завладели моим домом… без договора о найме моего недвижимого имущества.

Бопертюи. Почему эта вдовушка не отправилась к себе домой?

Фадинар. Вдовушка? К сожалению, богу неугодно было сделать её вдовушкой, у неё есть муж!

Бопертюи (хохочет). Вот так да! Ха-ха-ха!

Фадинар. Какой-то каналья, негодяй! Идиот! Который сотрёт её в порошок…

Бопертюи. Безусловно.

Фадинар. Но мы его проведём, этого мужа… Мы оставим его в дураках… С вашей помощью, толстячок! О! не правда ли… мы оставим его в дураках?!

Бопертюи. Мсье, я не могу оказывать содействие…

Фадинар. Поспешим… вот образчик… (Показывает ему остатки шляпы.)

Бопертюи (взглянув на образчик, в сторону). Господи, боже мой!

Фадинар. Флорентийская соломка… маки…

Бопертюи (в сторону). Та самая! Её шляпка! Она сейчас у него… шведские перчатки были предлогом!

Фадинар. Назовите вашу цену… Сколько?

Бопертюи (в сторону). Сейчас произойдут страшные события! (Громко.) Пойдёмте, мсье! (Берёт его за руку.)

Фадинар. Куда?

Бопертюи. К вам.

Фадинар. Без шляпки?

Бопертюи. Молчите! (Прислушивается к тому, что делается в комнате, куда ушла Элен.)

Виржини (входит). Я вернулась из Гро-Кайу, мсье, там… никого нет.

Бопертюи (прислушиваясь). Тише!

Фадинар (в сторону). О боже! Служанка той самой дамы!

Виржини (в сторону). Вот так так! Хозяин Феликса!

Бопертюи. Я слышу голоса в комнате моей жены… она вернулась. О! Теперь мы посмотрим… Дьявол! (Прихрамывая, быстро уходит в комнату, где находится Элен.)

Сцена девятая

Фадинар, Виржини.

Фадинар (в ужасе). Что ты здесь делаешь, негодница?!

Виржини. Что я здесь делаю? Я пришла к своему хозяину, вот!

Фадинар. Твой хозяин? Бопертюи… твой хозяин?

Виржини. Что с ним?

Фадинар (в сторону, вне себя). Проклятие!.. Он муж той самой дамы… а я ему всё рассказал!

Виржини. Разве госпожа…

Фадинар. Убирайся отсюда, болтунья, убирайся, иначе я растерзаю тебя на кусочки! (Выталкивает её.) О боже! Шляпка, за которой я охочусь с утра, таская за собой свадебную процессию… иду по следу… как охотничья собака… наконец… делаю стойку… и оказывается, что именно эту самую шляпку съела моя лошадь!

Сцена десятая

Фадинар, Бопертюи, Элен, Нонанкур, Бобен, Везине, дамы.

Из комнаты налево, где находится Элен, раздаются душераздирающие крики.

Фадинар. Он искалечит её… нужно спасти несчастную! (Устремляется в комнату).

Дверь распахивается, и вбегает заплаканная Элен, в ночном чепчике, за ней вбегают дамы и поражённый Бопертюи.

Дамы. На помощь! На помощь!

Фадинар (остолбенев). Элен!

Элен. Папа! Папа!

Бопертюи. Что это за люди? Как они очутились в комнате моей жены?

Нонанкур выходит из комнаты направо в ночном колпаке, в рубашке, держа в руках миртовое дерево. Бобен следует за ним в таком же костюме.

Нонанкур и Бобен. Что такое? Что случилось?

Бопертюи (в изумлении). Ещё люди?!

Фадинар. Вся свадебная процессия в сборе! Полный букет!

Бопертюи (поёт).

Я в страшном изумленье!

Что вижу я кругом?

Что здесь за представленье?

Народу полон дом!

Нонанкур (поёт).

Я в страшном изумленье!

Тут шум, и гам, и гром!

Внушает зять сомненье…

О, дочь моя, уйдём!

Фадинар (поёт).

Я в страшном изумленье!

Что это за содом?

Вся свадьба в нетерпенье

В чужой проникла дом!

Бобен (поёт).

Я в страшном изумленье!

Что это за приём?

Кузина вся в смятенье,

Но мы её спасём!

Элен (поёт).

Я в страшном изумленье!

Ко мне ворвался он!

Грозит мне приключенье

Позором и стыдом!

Гостьи (поют).

Мы в страшном изумленье!

С трудом перенесём

Такое приключенье!

Где валерьянка? Бром?

Бопертюи. Что вы делали здесь, в моём доме?

Нонанкур и Бобен (в ужасе). У вас? В вашем доме?

Элен и дамы (в то же время). О боже!

Нонанкур (возмущённый, толкает Фадинара). Значит, мы у него? Не у тебя, а у него?

Фадинар (кричит). Мой тесть, вы мне надоели!

Нонанкур. Ты существо безнравственное и бесстыдное… Ты привёл нас ночевать к незнакомому человеку! И ты спокойно относишься к тому… что твоя юная супруга оказалась в доме постороннего человека?! Зять мой, я расторгаю всё!

Фадинар. Вы мне осточертели! (К Бопертюи.) Соблаговолите нас извинить, мсье, за это маленькое недоразумение…

Нонанкур. Наденем фраки, Бобен…

Бобен. Хорошо, дядюшка! (Надевает фрак.)

Фадинар. Правильно! А теперь отправимся ко мне! Я поеду вперёд с моей женой! (Идёт к Элен.)

Бопертюи (останавливает его). А моя жена, мсье, ещё не вернулась!

Фадинар. Она пропустила омнибус…

Бопертюи (сбросив халат, надевает фрак). Она у вас.

Фадинар. Я сомневаюсь в том, что это она… Дама, которая расположилась у меня, негритянка… Разве ваша жена негритянка?

Бопертюи. Разве я выгляжу таким простаком, такой вороной, сударь?

Фадинар. Мне незнакома эта птица…

Нонанкур. Бобен, помоги мне влезть в рукав…

Бобен. Пожалуйста, дядюшка!

Бопертюи. Где вы живёте, мсье?

Фадинар. Я нигде не живу.

Нонанкур. Дом номер восемь на площади…

Фадинар (быстро). Не говорите ему!

Нонанкур (кричит). Дом номер восемь на площади Бодуайе!.. Бродяга!

Фадинар. Влип!

Бопертюи. Прекрасно!

Нонанкур. Пойдём, дочь моя!

Бобен. Пойдёмте все!

Бопертюи (беря под руку Фадинара). Пойдёмте, мсье!

Фадинар. Но она же негритянка!

Все (поют).

В день свадьбы, всем на диво,

Ворваться в дом чужой!

Кто автор неучтивый

Ошибки роковой?

Бопертюи (поёт).

Считал жену примерной!

Измены не стерплю,

Сообщников неверной

В крови я утоплю!

Фадинар (поёт).

Ах, взор его ревнивый

Добра мне не сулит!

Боюсь, что муж строптивый

Мне страшно отомстит!

Все уходят. Бопертюи, прихрамывая, увлекает за собой Фадинара, свадебная процессия следует за ними.

Сцена одиннадцатая

Виржини, Везине.

Виржини (входит, неся чашку на блюдце, подходит к алькову, раздвигает занавески). Мсье! Вот ваша настойка.

Везине (приподнимаясь на своём ложе). Благодарю вас, я больше ничего не пью.

Виржини (в испуге кричит, роняя чашку). Ах!

Везине. Вы, по-видимому, также. (Укладывается снова.)

Занавес

 

Акт пятый

Площадь. Налево и направо улицы. На переднем плане, справа, – дом Фадинара, налево – караульное помещение, пост национальной гвардии. Рядом – будка часового. Сцена освещена уличным фонарём, подвешенным на верёвке, пересекающей сцену.

Сцена первая

Тардив’o в форме национального гвардейца, капрал, национальные гвардейцы. На посту стоит часовой. Из караульного помещения выходят несколько гвардейцев. Бьёт одиннадцать часов.

Капрал. Одиннадцать часов! Кто сменяет часового?

Гвардейцы. Тардив’o! Тардив’o!

Тардив’o. Но, Труибер, ты же знаешь, что я сегодня днём уже три раза был в карауле – специально для того, чтобы получить освобождение на ночь… От ночного ветра у меня страшный насморк.

Капрал (смеясь). Замолчи-ка лучше, шутник! Не было случая, чтобы ветер продувал того, у кого он в голове!

Все смеются.

На плечо! Шагом марш! А мы, господа, пойдём патрулировать.

Все (поют).

Спят честные люди

И бодрствует вор,

Но пойман он будет –

Проходит дозор!

(Уходят.)

Сцена вторая

Тардив’o, затем Нонанкур, Элен, Везине, Бобен и все гости.

Тардив’o (один, ставит ружьё и кивер в караулку, надевает чёрную шёлковую ермолку и тёплый шарф). Боже мой, как жарко! Вот именно так можно схватить смертельную простуду… В караулке адская жара… Я сто раз повторял Труиберу: «Труибер, вы кладёте в печку слишком много дров». Ну и что же? Кто прав? Я совершенно мокрый… Мне хочется снять фланелевый жилет. (Расстёгивает несколько пуговиц и останавливается.) Нет, нельзя, могут пройти дамы! (Протягивая руку.) Ага! Так я и знал, снова начинается дождь! (Завернувшись в форменную шинель.) Прекрасно, чудесно! Я так и знал! Пошёл дождь. (Скрывается в будке.)

Слева появляется свадебная процессия под зонтиками. Нонанкур с миртовым деревом. Бобен ведёт Элен под руку. Везине без зонтика и всё время пытается скрыться то под одним, то под другим зонтиком, но это ему не удаётся.

Нонанкур (Входя первый). Сюда, дети мои, сюда! Осторожнее, здесь канавка! Прыгайте! (Перепрыгивает через канавку.)

Все следуют его примеру.

Все (поют).Такой ужасной свадьбы

Ещё не видел свет!

Нам всем хотелось спать бы,

А отдыха всё нет!

Нонанкур. Вот так свадьба! Вот так свадьба!

Элен (оглядываясь по сторонам). Ах! Папа! Где мой муж?

Нонанкур. Мы снова его потеряли.

Элен. Я больше не могу.

Бобен. Как это утомительно!

Один из гостей. У меня ноги подкашиваются.

Нонанкур. К счастью, я успел переобуться.

Элен. Я не понимаю, папа, почему вы отпустили фиакры.

Нонанкур. Как это – не понимаешь? Ты считаешь, что триста семьдесят франков, которые я заплатил, слишком маленькая сумма?.. Нет, дочь моя, я не собираюсь проматывать всё твоё приданое на фиакры!

Все. Ах! Где же мы сейчас находимся?

Нонанкур. Чёрт меня подери, если я сам знаю… Я следовал за Бобеном…

Бобен. Вы ошибаетесь, дядюшка, это мы следовали за вами.

Везине (Нонанкуру). Я не понимаю, почему нас так рано подняли с постели… неужели мы снова начнём развлекаться?

Нонанкур. Тру-ля-ля! Тру-ля-ля! Очень весело! (В бешенстве.) Ах, этот негодяй, этот Фадинар!

Элен. Он же велел нам идти к нему… домой… на площадь Бодуайе…

Бобен. Мы как раз находимся на площади.

Нонанкур. Но на какой? Бодуайе ли это? Вот в чём вопрос! (К Везине, который пытается укрыться под его зонтиком.) Скажите-ка, вы ведь из Шайо, вы должны разбираться в этом. (Кричит.) Это Бодуайе?

Везине. Да-да, вы совершенно правы, прекрасная погода для зелёного горошка.

Нонанкур (отходя от него). Да, сладкого горошка. (Останавливается около караулки.)

Тардив’o (чихает). Апчхи!

Нонанкур. Будьте здоровы! Здесь караульный! Простите, господин часовой… Будьте добры сказать, площадь Бодуайе…

Тардив’o. Проходите-проходите, не задерживайтесь!

Нонанкур. Благодарю вас! И ни одного прохожего… ни души вокруг.

Бобен. Без пятнадцати двенадцать!

Нонанкур. Погодите, сейчас мы всё узнаем. (Стучит в двери соседнего дома.)

Элен. Что вы делаете, папа?

Нонанкур. Нужно спросить… Мне говорили, что парижане всегда очень любезно показывают дорогу.

Господин (в ночном колпаке и халате, появляясь в окне дома). Какого чёрта вам нужно? Дьявол вас побери!

Нонанкур. Простите, сударь… не скажите ли вы… где находится площадь Бодуайе?

Господин (в окне). Подожди же! Разбойник, подлец, каналья! (Выливает на него кувшин с водой и захлопывает окошко.)

Нонанкур успевает отскочить, и вся вода попадает на голову Везине, стоящего под окном без зонтика.

Везине. Что такое?! Я, оказывается, стоял под водосточной трубой!

Нонанкур. Он, безусловно, не парижанин… это какой-то марселец…

Бобен (который взобрался на каменную тумбу, чтобы прочитать название площади). Бодуайе! Дядюшка, это же площадь Бодуайе!.. Мы на ней находимся…

Нонанкур. Какое везенье!.. Ищите восьмой номер! Все. Вот он, войдёмте в дом!

Нонанкур. А, чёрт побери! Нет швейцара, а мой бездельник зять даже не дал мне ключ от квартиры!

Элен. Папа, я больше не могу… я сяду.

Нонанкур (живо). Только не садись на землю, дочь моя… Мы же стоим на мостовой.

Бобен. В доме горит свет…

Нонанкур. Конечно, это окна квартиры Фадинара… Он вернулся раньше нас. (Стучит, громко крича.) Фадинар, зять мой!

Все (кричат вслед за ним). Фадинар!

Тардив’o (к Везине). Потише, мсье!

Везине (любезно). Очень мило с вашей стороны, мсье… Я почищусь дома.

Нонанкур (кричит). Фадинар!!!

Бобен. Ваш зять просто плюёт на нас.

Элен. Он не хочет нас впускать в дом, папа.

Нонанкур. Обратимся к полицейскому комиссару.

Все. Да-да, к комиссару!

(Поют.)

Ах, зять играет в прятки?

Какой для нас удар!

Призвать его к порядку

Поможет комиссар!

(Собираются уходить.)

Сцена третья

Те же, Феликс.

Феликс (выходит из переулка). О боже!.. Сколько народу!

Нонанкур. Его лакей!.. Иди-иди сюда, Маскарилья!

Феликс. Ага! Свадебная процессия моего хозяина! Мсье, не видели ли вы моего хозяина?

Нонанкур. А ты видел моего негодного зятя?

Феликс. Вот уже два часа, как я бегаю и ищу его повсюду!

Нонанкур. Хорошо, мы обойдёмся без него… Открой нам двери, Пьеро!

Феликс. Совершенно… невозможно… Мне запрещено… дама до сих пор находится наверху.

Все. Дама?!

Нонанкур (с диким криком). Дама?!

Феликс. Да, сударь… та, которая у нас… без шляпы… с самого утра… С ней…

Нонанкур (вне себя). Довольно! (Отталкивает Феликса.) Любовница! В день свадьбы…

Бобен. Без шляпы!

Нонанкур. …Которая сидит и греет ноги у супружеского очага… а мы, его жена, мы, его ближайшие родственники… скитаемся в течение пятнадцати часов с миртами в руках. (Передавая миртовое дерево Везине.) …Какая мерзость! Какая гнусность!

Элен. Папа… папа… мне сейчас станет дурно…

Нонанкур (быстро). Не падай только на землю, дочь моя… Ты испортишь своё платье стоимостью в пятьдесят три франка! (Гостям.) Дети мои, призовём проклятие на голову гнусного развратника и отправимся домой в Шарантоно…

Все. Мы согласны!

Элен. Но, папа, я не хочу оставлять ему мои… вещи, мои драгоценности и свадебные подарки…

Нонанкур. Поистине, вот слова разумной женщины, дочь моя. (Феликсу.) Поднимись наверх, болван… и снеси вниз свадебную корзину, футляры с драгоценностями и все безделушки моей дочери.

Феликс (в нерешительности). Но, мсье…

Нонанкур. Иди! Если ты не хочешь остаться без ушей, которые я тебе отрежу, как черенок яблони. (Толкает его в дом.)

Сцена четвёртая

Те же, кроме Феликса, затем Фадинар.

Элен. Папа, вы принесли меня в жертву…

Бобен. Как Ифигению!

Нонанкур. Что ты хочешь? Он был рантье! Вот смягчающее мою вину обстоятельство в глазах всех отцов… Он был рантье, этот подлец!

Фадинар (вбегает испуганный, в изнеможении). Опять осечка! Осечка! Осечка!

Все. Вот он!

Фадинар. Ага! Моя свадебная процессия. (Слабея.) Мой дорогой тесть, я хочу склониться к вашим коленям.

Нонанкур (отталкивая его). Они не для вас, мсье! Всё расторгнуто!

Фадинар (прислушиваясь). Тише!

Нонанкур (возмущённый). Что это значит?!

Фадинар. Да замолчите, чёрт вас побери!

Нонанкур. Молчите сами, отвратительный дикарь!

Фадинар (успокоившись). Нет, я ошибся… Он потерял мой след… и потом ему жмут ботинки… Он хромает, как покойный Вулкан… У нас осталось всего несколько минут, чтобы избежать страшной бойни…

Элен. Бойни?!

Нонанкур. Что это ещё за газетный фельетон?

Фадинар. Шакал знает мой адрес… Он сейчас явится сюда, вооружённый до зубов кинжалами и пистолетами… Нужно помочь даме скрыться.

Нонанкур (с негодованием). Ага! Ты сознаёшься! Сарданапал!

Все. Он сознаётся!

Фадинар (ошеломлённый). Как? Что?

Сцена пятая

Те же, Феликс с пакетами, свадебной корзиной и шляпной картонкой в руках.

Феликс. Вот ваши безделушки! (Кладёт всё на землю.)

Фадинар. Это ещё что такое?

Нонанкур. Друзья мои… пусть каждый из вас возьмёт по одному пакету… произведём перевозку вещей на другую квартиру…

Фадинар. Как… Вы увозите приданое моей Элен?

Нонанкур. Она уже не ваша… Я забираю её вместе с багажом в свои шарантонские сады.

Фадинар. Похищать мою жену… в полночь!.. Я возражаю!

Нонанкур. Я пренебрегаю твоими возражениями.

Фадинар (пытаясь вырвать шляпную картонку из рук Нонанкура). Не прикасайтесь к приданому!

Нонанкур (сопротивляясь). Руки прочь, двоеженец! (Хлопается на землю.) Ах! Я расторгаю всё, зять мой…

Картонка осталась в руках Нонанкура, а крышка – в руках Фадинара.

Везине (поднимая картонку). Осторожнее! Здесь шляпка из итальянской соломки!..

Фадинар (кричит). Как? Итальянской?

Везине (осматривая шляпку). Это мой свадебный подарок… Я выписал её из Флоренции… за пятьсот франков.

Фадинар (вытаскивая из кармана образчик). Из Флоренции! (Взяв у него шляпу, сравнивает её с образчиком при свете фонаря.) Дайте-ка сюда! Возможно ли?! Я с самого утра её ищу… а она была!.. (Задыхаясь от счастья.) Ну да, конечно, абсолютное сходство! Абсолютное! Абсолютное!.. И маки! (Кричит.) Да здравствует Италия! (Кладёт шляпку в картонку.)

Все. Он сошёл с ума!

Фадинар (прыгает, обнимает всех подряд, напевая). Да здравствует Везине!.. Ура! Да здравствует Нонанкур! Ура! Да здравствует моя жена! – Ура, Бобен!.. – Ура, родственники! (Целует Тардив’o.)

Тардив’o (ошеломлённый). Проходите! Не задерживайтесь!

Нонанкур (пока Фадинар целует всех по очереди). Шляпа стоимостью пятьсот франков!.. Ты её не получишь, негодяй! (Вынимает из картонки и снова закрывает крышку.)

Фадинар (который ничего не заметил, хватает картонку, радостно). Подождите меня здесь… Одну минуту… Я надену на неё шляпку и выставлю за дверь!.. Мы вернёмся домой! Наконец-то мы вернёмся! (Мчится в дом.)

Сцена шестая

Те же, кроме Фадинара, капрал, национальные гвардейцы.

Нонанкур. Классическое сумасшествие!.. Брак недействителен! Законное расторжение брака! Браво! Браво! В путь, друзья мои, нужно найти наши фиакры… (Делает несколько шагов и наталкивается на патруль, который выходит из глубины сцены.)

Капрал. Ни с места, господа! Что вы здесь делаете с этими тюками?

Нонанкур. Мы переезжаем на другую квартиру…

Капрал. Тайком!

Нонанкур. Но, позвольте, я…

Капрал. Молчать! (К Везине.) Ваши документы?

Везине. Да, мсье, так точно… пятьсот франков… не считая ленты.

Капрал. Ага! Мы ещё пытаемся балагурить!

Нонанкур. Что вы, капрал, несчастный старик…

Капрал. Ваши документы?

По знаку капрала один гвардеец хватает за шиворот Нонанкура, другой – Бобена.

Нонанкур. Ну, это уж слишком!

Элен. Мсье… это мой папа…

Капрал (к Элен). Ваши документы?

Бобен. Но вам же объяснили, что у нас их нет… Мы приехали…

Капрал. Нет документов! В караулку! Вы объясните всё дежурному офицеру. (Толкает их по направлению караулки.)

Нонанкур. Я протестую перед лицом всей Европы!

Патруль (поёт).

Под арест! под арест!

Проходите в наш подъезд!

Заходите все гуртом!

Разберёмся мы потом!

Гости (поют).

Не желаем под арест!

Заявляем свой протест!

Мы ни в чём не виноваты,

Отпустите нас, солдаты!

Всех вталкивают в казарму. Нонанкур держит шляпку в руках. Феликса, который яростно отбивается, вталкивают вместе со всеми. Патруль следует за ними.

Сцена седьмая

Тардив’o, затем Фадинар, Анаис, Эмиль.

Тардив’o. Патруль вернулся… Очень хочется пойти и съесть молочную рисовую кашу… (Снимает шинель и кивер и надевает их на ружьё. Всё вместе выглядит, как уснувший на посту часовой.)

Фадинар (выходит из дома с картонкой в руках, в сопровождении Анаис и Эмиля). Выходите, выходите, сударыня… Я нашёл шляпку… это залог вашего спасения. Ваш муж знает всё… Он преследует меня по пятам… Наденьте шляпку и отправляйтесь домой!

Анаис и Эмиль открывают картонку, заглядывают в неё.

Все. Ах!

Анаис. О боже!

Эмиль (заглядывая в картонку). Пуста!

Фадинар (растерянный, с картонкой в руках). Но она была здесь! Была здесь!.. Этот старый дикобраз, мой тесть, незаметно похитил её… (Обернувшись.) Где же он? Где моя жена? Где моя свадебная процессия?

Тардив’o (собравшись уходить). Всех забрали в караулку… их увели, сударь! (Уходит.)

Фадинар. В каталажку?! Мою свадьбу!.. И шляпку тоже! Что же делать?!

Анаис (в отчаянии). Всё погибло!

Эмиль (поражённый). Я пойду сам… Я пойду туда… Я знаком с офицером… (Уходит в караульное помещение).

Фадинар (радостно). Он знает офицера!.. Нам вернут шляпку!

Шум подъезжающего экипажа. Голос Бопертюи за сценой: «Кучер, остановите здесь!»

Анаис. О боже! Мой муж!

Фадинар. Он взял фиакр, жалкий трус!

Анаис. Я вернусь к вам в дом!

Фадинар. Остановитесь! Он хочет обыскать мою квартиру!

Анаис (в страшном испуге). Вот он!

Фадинар (вталкивает её в будку часового). Спрячьтесь здесь! (В сторону.) И это называется свадьба!

Сцена восьмая

Анаис в будке, Фадинар, Бопертюи.

Бопертюи (входит, прихрамывая). Ах! Вот вы где, мсье! Вы сбежали от меня… (Встряхивает ногой.)

Фадинар. Только, чтобы купить сигару… Я ищу спички… у вас не спичек?

Бопертюи. Мсье, я требую, чтобы меня впустили в вашу квартиру – и если я её там найду!.. Я вооружён, мсье!

Фадинар. Первый этаж, дверь налево, поверните ручку, и – прошу вас – входите!

Бопертюи (в сторону). Чёрт! Странно, у меня опухли ноги! (Входит в дом.)

Фадинар (следя за ним глазами). А птичка-то улетела!

Сцена девятая

Фадинар, Анаис, затем Эмиль – в окне караульного помещения.

Анаис (выходя из будки). Я умираю от страха! Где спрятаться? Куда бежать?

Фадинар (теряя голову). Успокойтесь, мадам, я надеюсь, что он не найдёт вас наверху!

Окно казармы, находящееся над ними, раскрывается.

Эмиль (в окне). Скорее! Скорее! Вот шляпка!

Фадинар. Мы спасены, спасены! Бросайте шляпку, бросайте, муж уже здесь!

Эмиль кидает шляпку, но она повисает на фонаре.

Анаис (кричит). Ах!

Фадинар. Чёрт побери! (Подпрыгивает, пытаясь её зацепить зонтиком, но не может достать.)

Слышно, как кто0то мчится вниз по лестнице, и раздаются крики Бопертюи : «Проклятье! Проклятье!»

Анаис (в ужасе). Это он!

Фадинар. Чёрт возьми! (Накидывает плащ национального гвардейца на плечи Анаис, надвигает капюшон на лицо и всовывает ей в руки ружьё). Больше уверенности! Если он подойдёт, преградите ему дорогу ружьём… и кричите: «проходите! Отчаливайте! Не задерживайтесь!»

Анаис. Но моя шляпка!.. Он её увидит!

Сцена десятая

Анаис на часах, Фадинар, Бопертюи, затем Эмиль и Тардив’o.

Фадинар (устремляется навстречу Бопертюи и закрывает его своим зонтиком, чтобы скрыть от него соломенную шляпку, которая раскачивается над их головами). Осторожней, вы промокните!

Бопертюи (сильно хромает). Чёрт побери вашу тёмную лестницу… ни одной лампы…

Фадинар. У нас тушат свет в одиннадцать часов…

Эмиль (выходя из караульного помещения, тихо). Отвлеките мужа! (Уходит в глубину сцены, влезает на каменную тумбу и пытается перепилить верёвку своей шпагой.)

Бопертюи. Пустите меня… Дождь прошёл… видны звёзды! (Хочет взглянуть наверх.)

Фадинар (закрывая его зонтиком). Всё равно… Вы промокните…

Бопертюи. Но, чёрт побери, мсье… я настоящий осёл…

Фадинар. Безусловно, мсье. (Поднимает зонтик и подпрыгивает, пытаясь снять шляпку. Так как он держит Бопертюи, то тому приходится тоже подпрыгнуть.)

Бопертюи. Вы помогли ей сбежать…

Фадинар. За кого вы меня принимаете, мсье? (Подпрыгивает.)

Бопертюи. Почему вы подпрыгиваете, мсье?

Фадинар. У меня судороги… желудочного происхождения…

Бопертюи. Чёрт побери! Я обращусь к часовому…

Анаис (в сторону). Боже!

Фадинар (хватая его за руку). Нет, мсье… всё бесполезно. (В сторону, взглядывая на Эмиля.) Браво!.. Он перепиливает верёвку… (Громко.) Он вам не ответит, – стоя на часах, запрещено разговаривать.

Бопертюи (пытается вырвать руку). Ну отпустите же меня!

Фадинар. Нет… вы промокните… (Он прикрывает его зонтиком и подпрыгивает.)

Тардив’o (возвращается и останавливается, увидя часового). Человек на моём месте?!

Анаис. Не задерживайтесь! Проходите!

Бопертюи. Что?.. Её голос! (Оборачивается.)

Фадинар (повернув зонтик, закрывает от Бопертюи Анаис). Это новобранец.

Тардив’o (заметив шляпу). А это что такое?

Бопертюи. Что? (Поднимает голову и отодвигает зонтик.)

Фадинар. Ничего! (Нахлобучивает ему шляпу на глаза.)

В то же мгновение Эмиль кончает перепиливать верёвку. Фонарь падает.

Бопертюи. Ах!

Тардив’o (кричит). К оружию! К оружию!

Фадинар (к Бопертюи). Не обращайте внимания… фонарь … при падении…

В этот момент из караульного помещения выходят национальные гвардейцы. В домах зажигается свет, в окнах появляются люди с лампами и свечками в руках. Во время пения Фадинар снимает шляпку и передаёт Анаис, которая надевает её на голову.

Все (поют)

Что тут за светопреставленье,

И кто кого здесь поборол?

Вот мы сейчас за нарушенье

На всех составим протокол!

К концу пения Бопертюи удаётся освободиться от нахлобученной на лицо шляпы.

Бопертюи. Ещё раз прошу вас, господа, скажите мне…

Анаис (в шляпке, подходит к нему, скрестив руки на груди; с достоинством). Ах! Наконец-то я вас разыскала, мсье!

Бопертюи (в оцепенении). Моя жена!

Анаис. Вот, значит, как вы ведёте себя?!

Бопертюи (в сторону). Она в шляпке!

Анаис. Вы устраиваете драки на улицах в такой час!

Бопертюи. Флорентийская соломка!

Фадинар. …и маки.

Анаис. Я должна возвращаться домой одна… в полночь, после того как прождала вас целый день у моей кузины Элоа.

Бопертюи. Но позвольте, мадам, ваша кузина Элоа…

Фадинар. Она в шляпке!

Бопертюи. Вы вышли, чтобы купить шведские перчатки… Для покупки шведский перчаток не требуется четырнадцать часов…

Фадинар. На ней шляпка!

Анаис (Фадинару). Мсье, я не имею счастья…

Фадинар (кланяясь). Я также, мадам, – но на вас шляпка! (Обращаясь к национальным гвардейцам.) Эта дама в шляпке или нет?

Национальные гвардейцы и обыватели в окнах (поют).

Она в шляпке!

Она в шляпке!

Бопертюи. Но всё-таки, мсье, ваша лошадь в Венсеннском лесу…

Фадинар. В шляпке!

Нонанкур (появляется в окне караульного помещения). Прекрасно, мой дорогой зять!.. Всё восстановлено!

Фадинар (к Бопертюи). Мсье, разрешите вам представить моего тестя!

Нонанкур (из окна). Твой лакей нам подробно рассказал об этом происшествии! Ты поступил прекрасно, по-рыцарски! Как полагается французу! Я возвращаю тебе свою дочь, я возвращаю тебе свадебные подарки, я возвращаю тебе своё миртовое дерево! Освободи нас из темницы!

Фадинар (Обращаясь к капралу). Мсье, не сочтите за нескромность, если я попрошу вас вернуть мне мою свадебную процессию.

Капрал. С удовольствием, мсье! (Кричит.) Выпустите свадьбу!

Вся свадебная процессия выходит из караульного помещения.

Все (поют).

Ты спас всех нас,

О наш герой!

Мы все сейчас

Горды тобой!

Тебя должны поздравить мы,

Тебя расцеловать должны!

Во время пения все окружают Фадинара и целуют его.

Везине (заметив шляпку на голове у Анаис). О! Боже мой! Но ведь эта дама…

Фадинар (прерывая его). Уберите отсюда старого глухаря…

Бопертюи (Везине). Что, сударь?

Везине. На ней Шляпка!

Бопертюи. Значит, я был неправ! Она в шляпке!

(Целует руку своей жене.)

Все (поют).

Сбылись все мечты

Прелестной четы.

Хвала им и слава,

И брачный венец!

Мы рады за них!

День шумный утих,

Имеем мы право

Уснуть наконец!

Везине. Как свадьба удалась!

Фадинар.

Да, удалась на диво!

Прекрасно началась и кончилась счастливо.

Но мы утомлены, слипаются глаза…

Пора нам отдохнуть!

Нонанкур.

Я голосую – за!

Фадинар.Тебе ж, моя жена, я одного желаю:

Чтоб век свой прожила, меня не украшая

Убором головным сомнительного свойства,

Который всем мужьям внушает беспокойство!

Занавес

 

 

Posted in დრამატურგია | Tagged | Leave a comment

Фернандо Аррабаль: Лабиринт

Фернандо Аррабаль

Лабиринт

(Сцена представляет собой лабиринт из одеял. Одеяла висят на бельевых веревках, пересекающих сцену во всех направлениях. Свободным от одеял остается лишь небольшое пространство в центре сцены и, разумеется, уборная. Справа: маленькая, темная и грязная уборная. В уборной – маленькое окошко с решеткой, сообщающееся с пространством в середине сцены, не занятым лабиринтом из одеял. Все это, то есть то, что видит зритель – не более чем небольшая часть огромного парка-лабиринта одеял. У пьесы один акт.)

(В уборной на земле валяются Бруно и Эстебан. Их лодыжки соединены кандалами. Бруно болен и не может двигаться. Все его тело покрыто грязью, на лице длинная борода. Эстебан одет в достаточно чистый костюм и кажется абсолютно здоровым. Эстебан пилит кандалы, соединяющие его лодыжку с лодыжкой Бруно.)

БРУНО: Я хочу пить (Пауза. Говорит с трудом.) Дай мне воды.

(Эстебан недовольно ползет к унитазу. Бруно громко стонет. Эстебан тянет за цепь, чтобы дотянуться до воды; он зачерпывает руками немного воды и протягивает Бруно. Тотчас же возвращается к своему прежнему занятию и пытается снять с себя кандалы. Делает огромные усилия; это, очевидно, причиняет боль Бруно, поскольку Эстебан яростно дергает кандалы. Бруно стонет.)

ЭСТЕБАН: Да не стони ты так. (Продолжает свои попытки. Бруно снова стонет.) Вот как ты мне помогаешь? (Пауза.) Сделай над собой усилие. Дай мне попытаться освободиться. (Пауза.) Это единственная возможность возобновить торжество правосудия. (Пауза.) Как только освобожусь, пойду в Суд и буду просить, чтобы наше дело изучили с особым вниманием. Я, конечно, не буду говорить, что мы – ангелы, это не правда, но я заставлю их увидеть несправедливость, что произошла с нами.

БРУНО: Я хочу пить!

ЭСТЕБАН: Попьешь в другой раз!

БРУНО (истощенный): Я очень хочу пить.

ЭСТЕБАН: Подожди, пока я закончу. Когда освобожусь, дам тебе столько воды, сколько захочешь.

(Бруно стонет. Эстебан скрупулезно продолжает трудиться над кандалами. Он оживляется, кажется, ему удастся сломать кандалы. Бруно издает громкий жалобный стон и, несмотря на истощенность, несколько раз пинает Эстебана.)

ЭСТЕБАН (раздраженно): Опять ты начинаешь! Хоть не пинал бы меня и оставил бы меня в покое.

БРУНО: Я хочу пить.

ЭСТЕБАН: Подожди немного.

(Эстебан продолжает пилить кандалы. Сильно дергает цепи. Бруно опять стонет и дает ему несколько пинков.)

ЭСТЕБАН: Да что ж тебе сказать, чтоб ты понял? Дай мне спокойно все сделать. Это ведь наша единственная возможность. Или ты хочешь навсегда остаться в этом углу?

БРУНО: Я хочу пить.

ЭСТЕБАН (раздраженно): Сейчас.

(Эстебан бросает цепь и дает Бруно воды.)

ЭСТЕБАН: Успокоился?

(Продолжает пилить кандалы.)

ЭСТЕБАН: Уже почти. (Довольно) Еще немного, и я на свободе.

(Бруно пинает его сильнее, чем прежде, чрезвычайно мешая Эстебану. Тот прикрывает голову и продолжает пилить, полный радости. Бруно стонет.)

БРУНО: Я очень хочу пить.

ЭСТЕБАН: Секунду.

(Бруно мешает ему все сильнее. Эстебан продолжает пилить, наконец, ему удается сломать кандалы. Теперь он свободен.)

БРУНО: Я хочу пить.

(Эстебан дает ему воды и тотчас же выходит из уборной. Бруно, несмотря на свою немощность, тянет руки, чтобы его задержать.)

БРУНО: Я очень хочу пить.

(Бруно остался валяться на земле внутри уборной. Эстебан неуверенно останавливается во внутреннем дворике. Затем входит в лабиринт одеял. Исчезает. Тишина. Появляется снова. Направляется к окошку уборной. Смотрит внутрь. Делая над собой усилие, Бруно измученно пододвигается к окошку с другой стороны.)

БРУНО: Я хочу пить.

(Эстебан испуганно убегает. Но перед тем, как вернуться в лабиринт одеял, он задумчиво останавливается. Наконец, он исчезает между одеялами. Тишина. Снова появляется, очень усталый, как будто быстро пробежал весь лабиринт. Идет к окошку уборной. Смотрит сквозь железную решетку. Делая над собой усилие, Бруно измученно пододвигается к окошку с другой стороны.)

БРУНО: Я хочу пить.

(Эстебан убегает в ужасе. Он подбегает к лабиринту одеял. Прежде чем войти, он задумчиво останавливается. Затем исчезает. Тишина. Появляется. Идет к окошку. Бруно тоже пододвигается к окошку. Эстебан раздумывает. Исчезает. Тишина. Появляется. Та же сцена. Страшно утомленный, Эстебан снова появляется. Тишина. Из-за одеял появляется Микаэла.)

МИКАЭЛА: Что вы делает в моем доме?

ЭСТЕБАН: Я заблудился. Я ищу выход отсюда. (Пауза.) Никак не могу найти выход. Я все хожу и хожу по дворику, между одеялами, но, когда мне кажется, что выход нашелся, я снова возвращаюсь сюда.

МИКАЭЛА: Ничего удивительного. Когда мой отец решил сделать во дворе место для сушки белья, все мы прекрасно понимали, что это огромное пространство, в конце концов, превратится в лабиринт, прежде всего имея в виду, что мы всего лишь будем вешать здесь одеяла.

ЭСТЕБАН: Но вы сможете показать мне выход отсюда?

МИКАЭЛА: Я бы с удовольствием это сделала, если бы знала безопасную дорогу, которой можно было бы воспользоваться. Но, к несчастью, несмотря на все мои усилия, мне так и не удалось изучить все выходы и ориентироваться здесь подобающим образом.

ЭСТЕБАН: Тогда зачем вы сюда пришли?

МИКАЭЛА: Если б вы знали мой дом, вас бы абсолютно ничто не удивляло. Мой отец – очень вежливый человек, но очень строго воспитанный, он всегда требовал от всех нас полного порядка и непомерной опрятности во всем. Из-за этого я иногда под страхом риска прихожу во внутренний дворик всего лишь на несколько коротких мгновений, чтобы хоть немного отвлечься от домашней атмосферы. Он говорит, у него возникла такая идея, что в его доме все должны быть в концертных костюмах, что мы больше не можем разговаривать шепотом, что мы должны делать ему – моему отцу – реверансы каждый раз, когда видимся, что мы не должны показываться в окнах, не должны никогда смеяться и т.д., и т.д. Вы прекрасно меня поймете, если я скажу, что мне иногда хочется прогуляться во внутреннем дворе.

ЭСТЕБАН: Как так может быть, чтобы у такого аккуратного человека возникла идея создать этот ужасный лабиринт из одеял?

МИКАЭЛА: Вы правы, это кажется абсурдным, но если учесть обстоятельства, вам станет понятно, что это вовсе не абсурдно. Я вам расскажу. Этот двор огромного размера: километры и километры – был, в сущности, местом моего отдыха, где все могли играть в самой свободной форме. Идея превратить этот парк в место для сушки белья пришла в голову моему отцу в самой оправданной форме, можно сказать, это было просто необходимо. Что и говорить, в нашем доме очень много спален, и многие годы никто не стирал одеяла. Впрочем, со всеми такое бывает. Мой отец решил, что каждый раз, когда возникает необходимость менять грязное одеяло, следует поступать наиболее просто: а именно, заменять грязное на чистое, а грязное одеяло уносить в погреб. Мой отец подумал, что экономичнее дождаться, пока наберется много грязных одеял, и потом сразу все постирать. Время шло, одеяла копились в погребе. Однажды мы поняли, что погреб заполнен до краев. Отец был в замешательстве. Он начал разыскивать рабочих, которые могли бы постирать накопившиеся одеяла, но на тот момент все рабочие были заняты. Тогда отец обратился к столичным друзьям за помощью, попросил их как можно скорее отыскать рабочих, а тем временем грязные одеяла продолжали копиться, места в погребе уже не было, и мы вынуждены были складывать их по лучшим комнатам на первом этаже. Ситуация усугублялась с каждым днем, одеяла занимали почти весь первый этаж, и мы были довольно сильно взволнованы, поскольку, если бы все продолжалось в этом ключе и дальше, одеяла заняли бы все пространство на первом этаже, и нам пришлось бы строить внешнюю лестницу, чтобы попасть на второй этаж; как я говорила, ситуация усугублялась, и мой отец решил сам поехать в столицу и нанять там рабочих. Но, к несчастью, рабочие устроили забастовку, и ни один из них не хотел трудиться на условиях, предложенных отцом. Тогда он решил пообещать им двойную оплату, но и эта попытка не увенчалась успехом, вовсе не потому, что плата казалась им маленькой, а потому что они боялись нападения со стороны своих приятелей. Тем временем я занималась домом и своими силами пыталась разместить одеяла так, чтобы они занимали меньше пространства, но, разумеется, мои усилия были напрасны, одеяла нагромождались все больше и больше, в довершение всего угрожая главной лестнице. Обо всем об этом я сообщила отцу в нескольких письмах, ни на одно из которых он не ответил. Удивленная его молчанием и долгим отсутствием, я позвонила в гостиницу, в которой он остановился; там мне сказали, несколько дней назад он уехал в неизвестном направлении. Это известие оставило меня в замешательстве, честно говоря, больше даже по той причине, что одеяла препятствовали входу в дом по основной лестнице, а та лестница, которую мы смастерили, чтобы попасть на второй этаж, была очень хрупкой и могла сломаться в любой момент; только представить, что кто-то из нас оказался бы на втором этаже, и лестница бы сломалась, тогда никакими человеческими усилиями невозможно было бы построить новую лестницу. Как вы понимаете, ситуация становилась ужаснее с каждым днем. Несколько дней спустя, когда одеяла полностью завалили основную лестницу, наполовину изолировав вход в дом и серьезно угрожая второму этажу, появился отец, вместе с сотней мужчин; мы так и не узнали, откуда он их достал. Но еще больше нас удивило, что все они были скованы цепями между собой. Отец объяснил, что во времена забастовок необходимо, чтобы рабочие были горячо преданы своей работе. Они сразу же установили огромные котлы, и несколько месяцев рабочие стирали одеяла. Отец счел, что удобнее всего сушить одеяла в парке, хоть он и недостаточно широк, чтобы повесить все одеяла. Однако рабочие разместили их в неком порядке, параллельно с котлами, но, к несчастью, одеял было так много, что они заняли все свободное пространство вокруг и, в конце концов, приняли форму этого лабиринта, который теперь превращен в парк. Но с другой стороны все рабочие были связаны цепью, и отец развязал их, так как парк был велик, лабиринт расширялся, котлы находились далеко от веревок, и была бы нужна необыкновенно длинная цепь, чтобы протянуться на такое расстояние. Поэтому, воспользовавшись наступлением ночи, рабочие уехали друг за другом, пока не остался всего один. Сейчас ситуация, с которой столкнулся отец, довольно критическая: одеяла висят, и их нельзя убрать без помощи рабочих, они формируют лабиринт перед домом, который практически не позволяет нам выходить за пределы дома, не рискуя потеряться, умереть от жажды, усталости и истощения. Кроме того, сейчас даже мечтать не приходится о необходимом количестве рабочих (сто, двести, может быть, тысяча, а может, и больше, количество известно только моему отцу), чтобы собрать все одеяла и сложить их так, чтобы они вновь не вызывали у нас беспокойства. Теперь вы видите, что ситуация малоприятна, особенно для нас, ведь именно мы должны с ней жить. В конце концов, вы ведь всего лишь временно здесь находитесь, и вам не нужно нести ответственность за сложившуюся ситуацию. (Пауза. Нагло рассматривает кандалы на лодыжке Эстебана.) Если только вы здесь не в окончательном порядке.

ЭСТЕБАН (неловко прикрывает кандалы ногой): Разумеется, я тут не в окончательном порядке.

МИКАЭЛА: Да, надеюсь, что это так. Я бы сильно удивилась, если б в нашем доме или того лучше, в нашем парке оказался бы кто-то в окончательном порядке, а я бы об этом не знала. Хоть мой отец и знает абсолютно всех, кто живет в нашем доме, я со своей стороны могу заявить, не боясь голословности, что тоже знаю здесь всех, по крайней мере, большинство из живущих здесь…

БРУНО (продолжая валяться в уборной, говорит стонущим голосом): Я очень хочу пить. (Пауза.) Дай мне воды. Эстебан.

(Тишина. Заметно, что Эстебан нервничает, но притворяется спокойным. Микаэла со всей отчетливостью слышала голос Бруно, но, кажется, ни капли не удивилась.)

МИКАЭЛА: Надо иметь ввиду, что мой отец считает все достаточно хорошо спланированным. Он может без ошибки сказать, что он в курсе всего происходящего в доме и парке. Стоит исчезнуть одному одеялу, всего лишь одному одеялу – имейте ввиду, их миллионы в парке, как он немедленно об этом узнает и, если он сразу же не хватает человека, укравшего одеяло, то лишь потому, что на данный момент у него есть куда более важные дела, покончив с которыми он несомненно возьмется за восстановление порядка – слишком сложного и непонятного для меня, хоть он и признает его безупречность – он непременно возьмется за дело и решит проблему со всей уравновешенностью, учитывая все и каждое по отдельности смягчающее обстоятельство преступления. Поэтому…

БРУНО (прерывая): Я очень хочу пить.

(Тишина. Нервозность Эстебана. Полное спокойствие Микаэлы.)

МИКАЭЛА: Как я и говорила, поэтому может показаться, что вещи находятся в беспорядке, однако, отец делает их частью некоего обобщенного, сложного и требовательного порядка, какого мы даже представить не в состоянии; а мой отец руководит этим порядком с самым виртуозным мастерством.

ЭСТЕБАН: Как же вы тогда объясните этот лабиринт из одеял и ту непредусмотрительность, которая позволила вашему отцу складывать одеяла в погребе до тех пор, пока они не стали затруднять вход в дом?

БРУНО: Я хочу пить.

(Сцена повторяется.)

МИКАЭЛА: Ваш вопрос мне кажется справедливым; этот же вопрос о моем отце посещал меня тысячи раз, но решение оказалось крайне простым. Как я уже говорила, отец наводит строгий порядок абсолютно во всех делах, которые его касаются. Временами аккуратность заставляет его решать проблемы, которые кажутся нам банальными, отдавая им предпочтение перед более сложными проблемами. Это связано с различной степенью важности, которую мы с отцом придаем одним и тем же вещам. Например, как я вам уже говорила, когда стало опасно складывать одеяла на первом этаже, и я позвонила ему в гостиницу, мне там сказали, что отец уехал в неизвестном направлении. После тщательных и достаточно запутанных размышлений я решила, что мой отец целый месяц шел до далекого города, забыв об одеялах, чтобы собрать там некие травы, которые, как говорят, помогают при обморожении. И я вновь повторяю, что не знала наверняка, как я вам уже говорила, действительно ли все было так, ведь жизнь моего отца остается для меня настоящей тайной, однако, велика вероятность, что все именно так и было; такая манера действовать вполне типична для него, и существует множество тому подтверждений. Этот случай, о котором я вам рассказываю, верно иллюстрирует, так сказать, что у моего отца совершенно иная система ценностей, что он часто отдает предпочтение вещам, соответствующим его строгой и непостижимой системе, которая, в сущности, несмотря на свою кажущуюся абсурдность, видится по истечению времени вполне правильной, и это подтверждалось тысячи раз.

БРУНО: Я хочу пить.

(Тишина. Микаэла поднимается и направляется к уборной.)

ЭСТЕБАН: Вы куда?

МИКАЭЛА: Туда. (Указывает на уборную.)

ЭСТЕБАН: Не думаю, что это необходимо. Если только вас что-то не беспокоит. Скажите мне, если вам что-то кажется странным. Я вам все объясню.

МИКАЭЛА: Но меня ничего не удивляет. Что мне должно показаться странным?

ЭСТЕБАН: Ничего. Ничего.

(Эстебан неуклюже пытается помешать Микаэле войти в уборную, даже хватает ее за руки. Микаэла высвобождает руки. Входит в уборную. Эстебан, опечаленный, смотрит в окошко уборной. Микаэла тянет за цепь. С наслаждением смотрит на воду. Бруно делает усилия и подползает к ней, несмотря на свое истощение и жажду, он ничего не говорит. Микаэла выходит из уборной. Старается не наступить на Бруно, который лежит у входа. Возвращается к Эстебану.)

МИКАЭЛА (продолжая прерванный разговор): Как я уже говорила, отцовский порядок совершенно нам не понятен. Как может человек в то время, как обстановка в доме становится все более сложной из-за одеял, счесть уместным отправиться в другой город за лекарством от обморожения, учитывая, что, во-первых, ни у кого в нашем доме не было обморожения, а во-вторых, что эффективность этого лекарства оспаривалась в самой категорической форме лучшими врачами, которым даже удалось доказать, что ценность этих трав основана на предрассудках и колдовстве?

ЭСТЕБАН: Да, действительно. (Беспокойно.) И все-таки как же мне выйти отсюда?

МИКАЭЛА: Если вам не повезет, или же если вам не поможет выйти мой отец, то даже не рассчитывайте когда-нибудь отсюда выйти.

ЭСТЕБАН: Но я мог бы выйти вместе с вами.

МИКАЭЛА (участливо улыбается): Это невозможно, к сожалению, невозможно.

ЭСТЕБАН: Потому что вы тоже не можете отсюда выйти?

МИКАЭЛА: Естественно, я могу отсюда выйти. Стала бы я рисковать, входя в лабиринт и не зная, как из него выбраться?

ЭСТЕБАН: Тогда позвольте мне выйти вместе с вами, когда вы решите покинуть лабиринт.

МИКАЭЛА: Это одолжение, которое я при всем своем желании не смогла бы сделать. Я вам сейчас все объясню. Мой отец, как я вам уже говорила, абсолютно все точно просчитывает, ему удалось разработать специальный метод возвращаться домой из любой даже самой отдаленной от лабиринта точки. Этот метод, как, впрочем, и все, что делает отец, прост, но эффективен. Он передвигается при помощи этого колокольчика. (Вытаскивает маленький колокольчик.) Каждый раз, когда я хочу вернуться, я звоню до тех пор, пока одна из служанок, знающих лабиринт, не приходит за мной. Эти служанки немые, и потому они никому не могут раскрыть тайну лабиринта.

ЭСТЕБАН: А сколько всего слуг?

МИКАЭЛА: А это одна из тех вещей, о которой я не знаю. До сегодняшнего дня каждый раз приходили разные слуги и приводили меня в дом, а значит их могут быть тысячи или даже того больше, хотя, может быть, и меньше – в этих вещах я не разбираюсь, я веду крайне приблизительные подсчеты и часто ошибаюсь – все они немые, так что никто из них не мог рассказать мне тайну, несомненно поведанную им моим отцом.

ЭСТЕБАН: Но ничто не мешает мне пойти вслед за вами.

МИКАЭЛА: Позвольте, я закончу свое объяснение. Вы, безусловно, правы в своих вопросах. Поэтому необходимо, чтобы я все вам тщательно объяснила, с той тщательностью, на которую я только способна, чтобы разобрать все детали и найти справедливое и вразумительное решение. Как я вам уже говорила, когда я звоню в колокольчик, приходит слуга и за считанные мгновения приводит меня в дом из того места в лабиринте, куда я шла несколько часов до этого. Если вы пойдете со мной, возникнут непреодолимые препятствия. Прежде всего, нужно иметь в виду крайнюю восприимчивость слуги, который ведет к дому только его жителей и не пускает посторонних, что, конечно, логично. А это, уж можете мне поверить, большая проблема. Как я могу требовать у слуги вывести к дому того, кого он не знает? Все же, мы могли бы попробовать так поступить, чтобы оказать вам услугу, хотя заранее известно, что вряд ли слуга согласится на это. Однако есть еще одно гораздо худшее препятствие: ввиду запутанности лабиринта и того, что он полностью состоит из одеял, – вы можете видеть, что они покрывают все вокруг, и при продвижении необходимо раздвигать их в стороны – так что нет абсолютно никакой возможности, чтобы слуга провел между ними двух человек. Как-то меня попытался сопровождать один человек, очень скоро он отстал и потерялся в лабиринте, а через несколько дней слуги обнаружили его труп. Как вы понимаете, это был совершенно необоснованный риск, поскольку, сопровождая меня, у человека нет ни малейшей возможности покинуть лабиринт, многие потом умирают от жажды и истощения посреди него. Если же вы попробуете самостоятельно выйти из лабиринта, вы столкнетесь с теми же трудностями, однако, риск будет меньше, благодаря инстинкту ориентации, который обычно имеется у всех и помогает вернуться на исходное место, а именно, в нужную часть острова, не подвергаясь смертельному риску внутри лабиринта, если же вы последуете за слугой, ваше продвижение будет незначительным – как я уже говорила, за кратчайшие мгновения он способен преодолевать невероятные расстояния, несомненно, благодаря системе моего отца – и вы однажды отстанете, заблудитесь и не будете уже иметь возможности вернуться обратно сюда, с другой стороны, откуда вам знать, что это место находится в самой середине парка.

БРУНО: Я хочу пить.

(Тишина.)

МИКАЭЛА: Как вы уже могли заметить, история с одеялами не принесла нам ничего, кроме несчастий, и, к сожалению, вряд ли эта ситуация изменится.

БРУНО: Я очень хочу пить.

(Микаэла заходит в уборную, старается не прикасаться к Бруно. Тянет за цепь. Смотрит с наслаждением на воду. Эстебан смотрит в окошко. Бруно делает над собой усилие и слегка приподнимается. Он не говорит ни слова. Микаэла выходит.)

МИКАЭЛА: Можно сказать, что нам не повезло, все стало сложно по простой, но неразрешимой причине. (Дерзко смотрит на кандалы, что остались на лодыжках Эстебана. Эстебан неуклюже прикрывает одной ногой другую.) Значит, вам удалось сломать цепь?

ЭСТЕБАН: Какую цепь?

МИКАЭЛА: Что значит, какую? Ту, что вас с ним сковывала. (Указывает на уборную.)

ЭСТЕБАН (делает паузу, огорченно): Да.

МИКАЭЛА: Всегда одно и то же. Мне так надоело ему объяснять, что это совершенно не эффективный метод, поскольку кандалы легко перепилить, но он меня не слушает. И повторяет мне все время одно и то же, что, мол, можно перепилить кандалы или нельзя, неважно, но метод себя оправдывает. (Пауза.) Разумеется, вы хотите как можно скорее отсюда выйти.

ЭСТЕБАН: Да.

МИКАЭЛА: Логично. (Пауза.) Но мне кажется это весьма трудным. Я вам уже объяснила, почему.

ЭСТЕБАН: Но это возможно.

МИКАЭЛА: Возможно, ведь, как говориться, в жизни нет ничего невозможного.

БРУНО: Я очень хочу пить.

(Микаэла несколько недовольна, как будто пресытилась разговором, встает. Идет в уборную. Входит осторожно, стараясь не касаться Бруно. Тянет за цепь. С наслаждением смотрит на воду. Эстебан наблюдает сквозь окошко. Бруно слегка приподнимается; не говорит ни слова. Микаэла выходит.)

МИКАЭЛА: Как я вам уже говорила, очевидно, что в жизни нет ничего невозможного. Однако то, о чем мы с вами говорим, одна из самых сложных вещей на свете. Чтобы продемонстрировать свою искренность и желание вам помочь, я использую то, что сейчас в моих руках: я позову отца, чтобы он нашел наилучшее решение.

(Микаэла достает колокольчик и дважды еле слышно в него звонит.)

ЭСТЕБАН: Но будет ли слышно колокольчик в доме?

МИКАЭЛА: Разумеется, нет. Даже огромный колокол нельзя было бы услышать на таком расстоянии. Отсюда так далеко до дома! Но, чтобы исправить этот недостаток, мой отец придумал изобретательную систему: он разместил по всему лабиринту множество слуг – ни одного из которых мне не приходилось видеть – и они передают сообщения друг другу, пока известие или зов ни достигает дома, где находится отец. Это происходит изумительно быстро, и мой отец узнает обо всем, что происходит в самых отдаленных местах лабиринта, за считанные секунды. Мне остается лишь гадать, хочет ли отец прийти сразу или нужно его подождать. Обычно отец ничего не говорит, нужно просто подождать. Было бы неплохо, если б вы забрались ко мне на плечи и посмотрели поверх одеял, приближается ли к нам отец. К несчастью, одеял становится все больше, их ряды становятся выше, потому вы сможете видеть лишь на сто метров вперед. Залезайте.

ЭСТЕБАН: Я должен залезть к вам на плечи?

МИКАЭЛА: Да, так мы сможем узнать, далеко ли от нас отец.

ЭСТЕБАН: Я тяжелый.

МИКАЭЛА: Не беспокойтесь. Я к этому привыкла. Когда случилось последнее наводнение, отец приказал спасать, перенося их на плечах. Поначалу этот труд казался мне крайне утомительным – учитывая, что каждого человека нужно было унести за три километра, оставить его в убежище и потом, как можно скорее, возвратиться в дом за следующим слугой – но, в итоге, я приноровилась и по истечении месяца переносила их с легкостью.

(Микаэла крепко хватает Эстебана за руку и подводит его к уборной.)

МИКАЭЛА: Залезайте ко мне на плечи.

(Эстебан залезает к ней на плечи, опираясь о стенку уборной.)

МИКАЭЛА: Что-нибудь видите?

ЭСТЕБАН: Нет.

МИКАЭЛА: Смотрите внимательнее.

ЭСТЕБАН: Да… Кто-то сюда идет.

МИКАЭЛА: Смотрите внимательнее.

ЭСТЕБАН (тревожно): Но кто это?

МИКАЭЛА: Без сомнения, это никто иной, как мой отец.

ЭСТЕБАН (опечаленно): Но это тот человек, что посадил меня в уборную и надел мне на ноги кандалы!

(Эстебан пытается сбежать. Микаэла крепко держит его за ноги, не пускает.)

ЭСТЕБАН: Отпустите, дайте мне убежать! Отпустите! (Он огорчен.)

МИКАЭЛА (спокойно, не прекращает крепко сжимать ноги Эстебана): Поймите, отец здесь все безупречно организовал. Стоит мне позвонить в колокольчик, и через пару минут он тут, как тут. Можно сказать, он контролирует абсолютно все передвижения в парке.

(Входит отец. Эстебан слезает с плеч Микаэлы. Отец – Хустино – торжественно целует лоб своей дочери – Микаэлы. Эстебан в ужасе не знает, что сказать и что делать. Он задумчиво молчит. Воспользовавшись тем, что Хустино и Микаэла заняты друг другом, делает попытку сбежать. Микаэла крепко хватает его за руку. Хустино, который, казалось, прежде не замечал присутствия Эстебана, обращается к нему спокойным и вежливым тоном.)

ХУСТИНО: Чего хочет этот юноша?

МИКАЭЛА: Без сомнения, он был заключен в уборной. (Смотрит на кандалы на его лодыжках. Эстебан неуклюже пытается скрыть их.) Ему удалось перепилить кандалы. Сейчас он хочет выбраться из парка во что бы то ни стало, поэтому он пытался всеми силами меня подкупить. Сначала он предложил мне много денег, если я выведу его из парка. (Эстебан пробует протестовать, но Хустино и Микаэла не обращают на него внимания.) Затем он предложил жениться на мне, неуклюже пробовал меня соблазнить и, в конце концов, он изложил план восстания против тебя и овладения парком и домом вместе с ним.

ЭСТЕБАН (раздраженно): Сеньор, я прошу вас не верить…

(Никто его не слушает.)

ХУСТИНО: И что за план предложил юноша?

МИКАЭЛА: Можешь себе представить: истинная глупость, лишенная самого малейшего здравого смысла. Он предложил поджечь парк, так как, по его словам, одеяла хорошо горят, и пожар в скором времени принял бы огромные масштабы, и дом, и парк опустели бы, и, естественно, все бы погибли при пожаре – и ты, и слуги. Потом мы бы с ним продали большую часть парка и на вырученные деньги построили бы новый дом, в котором жили бы только мы с ним и какие-то слуги.

ХУСТИНО: Да уж, действительно, глупый план.

ЭСТЕБАН: Но сеньор…

МИКАЭЛА: Естественно, я не придала никакого значения его идеям и все время пыталась его отговорить.

ХУСТИНО: Правильно. Эти люди крайне опасны, прежде всего, из-за своего опрятного внешнего вида и доброты, за которой они прячут свои вероломные намерения. Не волнуйся, дочка, он будет наказан в соответствии с его виной. Я лично займусь этим делом. (Пауза.) Сейчас, если хочешь, можешь взглянуть на своего жениха.

(Хустино торжественно целует лоб дочери. Она входит в уборную, где лежит Бруно; садится рядом с ним и начинает страстно гладить его. Бруно не обращает на это внимания. Хустино и Эстебан остаются посреди сцены.)

ХУСТИНО: Простите, юноша, мою бедную дочь за все, что она про вас сказала. Не сердитесь. Такая уж она. (Вздыхает.) Ничего не поделаешь с ее неуравновешенным рассудком. Впрочем, то, что она сказала, не имеет большой важности и вряд ли будет учитываться в суде.

ЭСТЕБАН: Если так, сеньор, то я полностью ее прощаю, но я уверяю вас, что, пока она выдумывала про меня все эти истории, я ненавидел ее всем сердцем.

ХУСТИНО: Я глубоко благодарен вам за понимание.

ЭСТЕБАН: В таком случае все, что она рассказала мне о лабиринте, – ложь.

ХУСТИНО: И да, и нет. Она допустила множество ошибок, которые могли вас запутать, но не по злобе и не из желания обмануть вас, а по причине своей забывчивости. У нее очень слабая память, порой она забывает очень важные детали, меняет и путает между собой немаловажные факты. Так, например, она вам сказала, что я потратил месяц, чтобы добраться до города и заполучить травы от обморожения, пока она была в опасности из-за одеял. Это чепуха, на самом же деле в тот месяц в том городе я искал травы от мозолей, а вовсе не от обморожения, как она повторила дважды. Но за все это ее следует извинить, выслушивать ее и не сердиться, так поступаю с ней я и прошу вас поступать с ней так же.

ЭСТЕБАН (смиренно): Да, я обещаю не сердиться на нее.

ХУСТИНО: А сейчас, когда мы разобрались с этим важным пунктом, давайте перейдем к следующему. Вы говорили, что хотите выбраться из парка, не так ли?

ЭСТЕБАН: Да, сеньор.

ХУСТИНО: Моя дочь уже объяснила вам, в каких специфических обстоятельствах мы находимся из-за одеял. Вы даже не представляете, как я сожалею, что она стала жертвой этой, хоть и временной, но крайне неприятной ситуации. Поверьте, я сожалею об этом больше, чем вы. Можете ли вы себе представить, в каком деликатном положении я оказался перед гостями, заключенными, слугами и друзьями, которые приходят к нам в дом? Без сомнения, это самый страшный на данный момент источник моего беспокойства.

ЭСТЕБАН: Понимаю.

ХУСТИНО: Не знаю, известно ли вам, но по моему дому бродят тысячи гостей и заключенных. (Пауза. Ужас на лице Эстебана. Хустино спокойно продолжает.) Друзей, клиентов…

(Тишина.)

МИКАЭЛА (Бруно): Любовь моя, поцелуй меня.

(Микаэла непристойно катается по земле в уборной рядом с Бруно. Тот продолжает невозмутимо лежать на земле. Эстебан вместе с Хустино наблюдают за этой сценой. Микаэла продолжает непристойно кататься по земле в уборной, залезает на Бруно. Бруно остается невозмутимым. Микаэла пытается возбудить Бруно непристойными проклятиями. Она целует его в губы, в живот.)

ХУСТИНО (довольный, Эстебану): Вы не представляете, как меня радует влюбленное, романтическое поведение дочери. (Продолжает наблюдать за происходящим. Стоны Микаэлы. Поцелуи. Ласки.) Она – дитя, настоящее дитя; в ней нет ни капли порочности, она – обыкновенное дитя. Меня это полностью удовлетворяет. Большая удача иметь такую дочь. Особенно в запутанное время, в которое мы живем. (С энтузиазмом.) Дитя! Настоящее дитя! Сама невинность! (Микаэла ведет себя непристойно, Бруно непоколебим и т.д.)

ХУСТИНО: История любви, полная нежности. Особенно в специфических обстоятельствах, которые окружали и окружают ее до сих пор. (Меняет тон.) Но вернемся к вашему случаю. Выбраться из парка – большая проблема, вы знаете, но у нее, к счастью, есть решение, довольно сложное, но оно есть. Ваш случай, в сущности, должен быть рассмотрен представительством верховного Суда, поскольку на ваших лодыжках эти кандалы, которые, надо сказать, ни капли не упорядочивают вашу ситуацию.

ЭСТЕБАН: Но я ношу кандалы вовсе не из-за чего-то плохого, не потому, что стал виновником какого-то преступления, я ношу их… (задумывается) для украшения.

ХУСТИНО: Не беспокойтесь. В действительности то, что произойдет с вами в Верховном Суде – я хотел сказать, в судебном представительстве – не имеет большого веса, это скорее бюрократическая формальность. Если, как вы говорите, вы не виновны, судья просто посмотрит на вас, заполнит необходимые документы и немедленно отпустит вас на свободу, и по возможности пошлет вам на помощь слуг, которые выведут вас из лабиринта.

ЭСТЕБАН: Дело в том, что я бы хотел выйти как можно скорее, я тороплюсь. Нельзя ли избежать судебного рассмотрения?

(Непристойные движение Микаэлы в уборной.)

МИКАЭЛА: Целуй меня. Я твоя.

(Микаэла продолжает вести себя непристойно. Бруно непоколебим, он агонизирует. Хустино смотрит с удовольствием.)

ХУСТИНО: Невозможно, абсолютно исключено. Судья должен дать согласие, даже не потому, что – вот незадача – на ваших лодыжках кандалы, делающие вас подозреваемым, а исключительно потому, что таков порядок.

ЭСТЕБАН: Не вижу необходимости.

ХУСТИНО: Приказы, вынесенные судьей после должной проверки, подтвердили большое количество нарушений закона. Так, в результате трудоемких исследований стало известно, что лишь за один год парк покинули одиннадцать тысяч человек, преследуемых правосудием, многие из них совершили тяжкие преступления, и все из-за отсутствия контроля за входящими и выходящими из парка. Я прекрасно помню, что в те времена было достаточно просто попросить выйти из парка, и вас сразу же выпускали. К счастью, те времена прошли, и сейчас всякий желающий покинуть парк должен пройти через судейскую проверку и получить разрешение.

ЭСТЕБАН: И я тоже должен пройти через проверку.

ХУСТИНО: Естественно. Избежать ее никак нельзя. Я вам уже говорил, было слишком много злоупотреблений, потому нынешний судья чрезвычайно строг. Возможно, даже чрезмерно, но как бы то ни было, эта строгость необходима. Единственное, что я могу для вас сделать, так это посодействовать, чтобы вы как можно скорее предстали перед судьей.

ЭСТЕБАН: Как можно скорее?

ХУСТИНО: Я хотел сказать, что буду всеми силами пытаться ускорить рассмотрение вашего дела. Впрочем, в этих случаях приходится ждать не меньше месяца.

ЭСТЕБАН: Я не могу столько ждать.

ХУСТИНО: Почти всегда мне так говорят: Я не могу столько ждать. Но чего же вы хотите, ведь дела множатся и множатся перед судом? Вы что, думаете, все дела могут быть решены своевременно?

ЭСТЕБАН: Я же не виноват, что случаи множатся.

ХУСТИНО: Нет, в сущности, вы не виноваты. Однако хорошенько изучив проблему со всей тщательностью, я пришел к заключению, что вы, подобно другим людям, попавшим в парк, являетесь, если хотите, прямым виновником сложившейся ситуации. Вы всего лишь, не больше, не меньше – очередное звено этой цепочки, вы создавали, создаете и будете создавать бесконечное множество судебных дел.

ЭСТЕБАН (разочарованный): Значит, мне придется ждать долгие дни, пока Суд обратится к моему делу.

ХУСТИНО: Я же вам говорил, что позабочусь, чтобы ваш случай был рассмотрен как можно скорее. Для этого я прибегу к хитрости. (Пауза. Иронический жест Хустино.) Хитрость моя, разумеется, будет в рамках закона. Вы прекрасно понимаете, что я не пойду на риск и не буду нарушать правила системы из желания вам помочь. Объясню: судьи следуют строгим приказаниям рассматривать все дела исключительно в хронологическом порядке. Однако существует исключение из правил, которое, если я не ошибаюсь, звучит следующим образом: только в том случае индивиды, обнаруженные в парке, смогут немедленно предстать перед судом, если будут иметься подозрения полагать, что оные индивиды могут быть востребованы другим судом. Полагаю, это как раз ваш случай: кандалы на лодыжках делают вас крайне подозрительным. Благодаря этой детали, вы сможете предстать перед судом, не дожидаясь своей очереди.

ЭСТЕБАН: Очень хорошо. Это как раз то, чего бы мне очень хотелось.

ХУСТИНО: Но я вас предупреждаю, такое действие – палка о двух концах, поскольку судьи, выносящие срочные приговоры вроде вашего, невероятно строги. И это понятно: им приходится иметь дело с преступниками самого низшего толка, цинично утверждающими свою полную невиновность. Посему судьи стараются им всячески не доверять, я бы даже сказал, они не придают практически никакого значения самому судебному заседанию. Другая сложность срочных судов, в сущности, не так важна, ведь в вашем случае имеется множество доказательств.

ЭСТЕБАН: А я ни капли не боюсь.

ХУСТИНО: Да уж не надо преувеличивать. Кроме того, этот первичный суд, как я вам уже говорил, выполняет в основном информационную функцию и лишь в редких случаях приговаривает преступника к наказанию.

ЭСТЕБАН: Этот суд может приговаривать к наказанию?

ХУСТИНО: Я же говорю, что он выполняет скорее информационную функцию, но временами, когда виновность преступника несомненна или, когда преступник является особо опасным, суд выносит приговор самостоятельно, не прибегая к помощи прочих инстанций. Иногда этим наказанием является смертная казнь.

(Тишина. Микаэла в уборной продолжает непристойно обнимать Бруно.)

ЭСТЕБАН: Ничего страшного. Мне очень хочется выбраться отсюда.

ХУСТИНО: У вас есть две возможности: либо ждать своей очереди в центральном суде, что может занять несколько месяцев, либо обратиться в срочный суд, который непременно отнесется к вашему делу с большей строгостью, с гораздо большей строгостью, учитывая наличие цепей на ваших лодыжках. Скажите мне, каков ваш выбор?

ЭСТЕБАН: Обратиться в срочный суд как можно скорее.

МИКАЭЛА (продолжая сладострастно целовать Бруно в уборной): Целуй меня, целуй мои бедра.

(Хустино смотрит удовлетворенно.)

ХУСТИНО (указывает на уборную): Вот это действительно приятно. (Пауза.) Извините меня. Я несколько обрадован. Так вы…вы решили обратиться в срочный суд.

ЭСТЕБАН: Да, сеньор.

ХУСТИНО: Хотите, чтобы я прямо сейчас отыскал судью?

ЭСТЕБАН: Да, если возможно.

ХУСТИНО: Тогда я немедленно ухожу. Не могу вам обещать, что вернусь скоро, поскольку судья может быть не на рабочем месте, и мне придется немного подождать. Так или иначе, я сделаю все возможное, чтобы договориться с ним. (Пауза.) Теперь вы видите, что мне интересен ваш случай: из любопытства я бы хотел поскорее узнать приговор. Итак…

(Хустино улыбается. Идет к окошку уборной, смотрит на Микаэлу, которая продолжает обнимать Бруно.)

ХУСТИНО: Итак, юноша, до скорого.

ЭСТЕБАН: До скорого, сеньор.

(Хустино исчезает между одеялами. Микаэла прекращает обнимать Бруно: поправляет одежду. Быстро покидает уборную и идет к одеялам. Внимательно слушает. Тишина.)

МИКАЭЛА: Уже ушел?

ЭСТЕБАН: Да, ушел.

(Микаэла выглядит возбужденной.)

ЭСТЕБАН: Но он сказал, что скоро вернется.

МИКАЭЛА: Это неизвестно.

ЭСТЕБАН: Как это неизвестно?

МИКАЭЛА: Нельзя с уверенностью сказать, скоро вернется он или припозднится.

ЭСТЕБАН (недоверчиво): Да, понятно.

МИКАЭЛА: Вы что, мне не верите?

ЭСТЕБАН: Разумеется, верю.

МИКАЭЛА: Не думайте, что я болтаю попусту. Я знаю его, как облупленного, прекрасно знаю, как он может себя вести.

ЭСТЕБАН: Это естественно.

МИКАЭЛА: Вижу, вы мне не верите.

ЭСТЕБАН: Верю.

МИКАЭЛА: Нет, не притворяйтесь. Я знаю, что произошло. Мой отец сказал вам, что я сумасшедшая, и что необходимо во всем со мной соглашаться. Разве не так? (Тишина.) Кроме того, он беспокоится из-за лживых историй, которые я про вас насочиняла. Не так ли? (Тишина.) Скажите правду.

ЭСТЕБАН: Естественно. Или вы полагаете, что мне это могло понравиться?

МИКАЭЛА: Не придавайте моим проделкам такого значения.

ЭСТЕБАН: Я и не придаю.

МИКАЭЛА: И правильно. Я не виновна. Мой отец сам вынуждает меня говорить все эти вещи.

ЭСТЕБАН (с недоверием): Понятно.

МИКАЭЛА: Не говорите так. То, что я вам говорю – чистая правда. Отец сам вынуждает меня. (Плачет. Тишина.)

ЭСТЕБАН (растроганно): Не плачьте. (Пауза.) Что вы хотите, чтобы я для вас сделал? Я же сказал, я вам верю.

МИКАЭЛА (вздыхая): Вы это просто так говорите, чтобы меня утешить.

(Тишина. Стоят, задумавшись.)

МИКАЭЛА: Мой отец вынуждает меня сочинять все эти невероятные истории, чтобы потом доказать свою доброту ко мне, при помощи которой он может добиться всего, чего пожелает: сначала он верит всему, что я говорю, а затем выглядит примерным любящим отцом.

(Микаэла плачет. Тишина. Микаэла обнажает спину. Ее спина покрыта кровоподтеками и следами от ударов хлыстом.)

МИКАЭЛА: Взгляните.

(Эстебан испуганно разглядывает спину Микаэлы.)

МИКАЭЛА: Дотроньтесь, дотроньтесь.

(Микаэла заставляет Эстебана коснуться ее спины. На руке Эстебана остаются пятна крови.)

МИКАЭЛА: Видите кровь?

ЭСТЕБАН (под впечатлением от увиденного): Да.

МИКАЭЛА: Все это мой отец.

ЭСТЕБАН: Это невозможно.

МИКАЭЛА: Каждый день он сечет меня хлыстом. (Всхлипывает.) И потом обещает, что будет сечь еще сильнее, если я не буду следовать его приказам. Потому я вынуждена в его присутствии рассказывать все то, что он приказал мне заранее. Сегодня утром он приказал мне притвориться сумасшедшей перед вами. Я не могла ему не подчиниться. Если б я не сделала того, что он просил, этой ночью отец избил бы меня сильнее прежнего.

ЭСТЕБАН (растроганно): Но это нельзя терпеть.

МИКАЭЛА: Что же вы хотите, чтобы я сделала?

ЭСТЕБАН: Бежать.

МИКАЭЛА: Невозможно.

ЭСТЕБАН: Как это невозможно?

МИКАЭЛА: Отец не даст мне убежать. И потом, я даже не знаю, куда мне идти. (Пауза.) Я бы умерла от голода. А отец хотя бы меня кормит. (Плачет. Эстебан растроган.) С другой стороны, он мне и не отец вовсе. Он заставляет звать его «отец» и зовет меня дочерью в присутствии посторонних, но на самом деле он мне не отец. Он все делает для хорошей репутации.

ЭСТЕБАН (решительно): Я вытащу вас отсюда.

МИКАЭЛА (печально): Это будет очень трудно. Вам сначала надо себя вытащить отсюда.

ЭСТЕБАН: Почему?

МИКАЭЛА: Я слышала, отец сказал вам, что обратится в срочный суд. Этот судья жесток и осуждает практически всех, кто перед ним предстает. Он относится к обвиняемым подозрительно и безжалостно: не позволяет им сказать ни слова, не дает защищаться, мочится на них, колит булавками, отрыгивает на них, связывает их по рукам и ногам, временами ему даже удается заткнуть им рот. Иногда, правда, он ведет себя с обвиняемыми вежливо, но происходит это крайне редко. Но хуже всего, что почти никто не избегает наказания.

ЭСТЕБАН: Я буду оправдан, я невиновен, на мне нет никакой вины. (Пауза.) Когда я освобожусь, я вытащу вас отсюда.

МИКАЭЛА (растроганно): Я вам очень благодарна. Вы очень ко мне добры.

ЭСТЕБАН: Я не могу позволить, чтобы отец и дальше с вами так обращался.

(Бруно встает с пола уборной. Тянется к цепи.)

МИКАЭЛА: Не беспокойтесь обо мне. Попробуйте спастись, но не думайте обо мне. Вы же видите, как трудно мне помочь; уже хорошо, если вам удастся отсюда выбраться.

(В уборной Бруно стоит рядом с цепью. Он вешается на цепи. Вода поднимается от веса его тела. Эстебан и Микаэла молчат, впечатленные увиденным. Тишина.)

МИКАЭЛА: Он слышал?

ЭСТЕБАН: Да.

(Идут к уборной. В ужасе они созерцают труп Бруно.)

МИКАЭЛА: Повесился.

(Тишина.)

МИКАЭЛА: Ему нужно было подождать.

(Тишина. Внезапно Микаэла подходит к трупу.)

МИКАЭЛА: Помогите мне.

(Микаэла и Эстебан спускают труп Бруно и переносят в центр сцены. Тишина. Они разглядывают труп. Тишина. Микаэла, полная осторожности и уважения, берет руку Бруно. Целует ее. Возможно, Микаэла плачет. Тишина. Микаэла накрывает лицо Бруно платком.)

МИКАЭЛА: Мы должны спрятать труп.

ЭСТЕБАН: Спрятать? Зачем?

МИКАЭЛА: Если судья увидит труп, он обвинит вас в убийстве.

ЭСТЕБАН: Он не сможет этого сделать, у него нет никаких доказательств.

МИКАЭЛА: Ему это не важно. Уверена, если он увидит труп Бруно, он обязательно обвинит вас в убийстве.

ЭСТЕБАН: Да, наверно, его лучше спрятать. Однако я со своей стороны считаю, что он не смог бы назвать меня убийцей.

МИКАЭЛА: Помогите мне.

ЭСТЕБАН: Что вы хотите, чтобы я сделал?

МИКАЭЛА: Мы оставим труп в самом отдаленном месте, куда мы только сумеем добраться отсюда.

ЭСТЕБАН: Ладно, помогу.

МИКАЭЛА: Это лучший способ спрятать труп; парк настолько огромен, что найти его будет практически невозможно. Помогите мне: берите его за ноги.

ЭСТЕБАН: Давайте, я лучше возьму за плечи, так тяжелее.

МИКАЭЛА: Нет, делайте, как я вам говорю.

(Микаэла и Эстебан поднимают Бруно. Исчезают среди одеял вместе с телом. Тишина. Никого на сцене. Эстебан и Микаэла вновь появляются.)

МИКАЭЛА: Думаю, его никто не найдет.

ЭСТЕБАН: А если найдут, что будет?

МИКАЭЛА: Ваше дело будет обречено на неудачу.

(Тишина.)

ЭСТЕБАН: Когда Бруно появился в уборной?

МИКАЭЛА: Не знаю. Каждый раз, когда я приходила, он лежал здесь в цепях. Еще с тех времен, когда я была ребенком.

ЭСТЕБАН: И вам было его не жаль?

МИКАЭЛА: Да, сначала было жаль его, я приходила сюда по утрам и мочилась в его присутствии, ему это нравилось. Он радостно смотрел на меня. Потом мы играли, я приносила ведра с песком и он закапывал в песок мои ноги. (Пауза.) Но играть с ним было трудно, он всегда был скован и очень болен.

ЭСТЕБАН: Он всегда был болен?

МИКАЭЛА: Да, всегда. И всегда истекал кровью; кроме того, он никогда не менял одежды, и кровавые пятна застывали на его рубашке и на всех остальных вещах. (Пауза.) Чтобы его порадовать, я приносила ему шоколад, миндаль и булавки, особенно много булавок.

ЭСТЕБАН: Зачем ему нужны были булавки?

МИКАЭЛА: Чтобы колоть меня. Когда я была ребенком, он втыкал булавки мне в промежность и в живот.

ЭСТЕБАН: И вы разрешали?

МИКАЭЛА: Конечно. Почему бы и нет?

ЭСТЕБАН: Но он причинял вам много боли?

МИКАЭЛА: Да, много. Было почти невозможно вытерпеть. (Пауза.) Да и потом я ведь не позволяла себе ни плакать, ни кричать.

ЭСТЕБАН: В таком случае, почему вы не прекратили к нему приходить?

МИКАЭЛА: Я скучала. Будучи вместе с ним, я страдала, но, по крайней мере, не скучала.

ЭСТЕБАН: Но он ведь был чудовищем.

МИКАЭЛА: Но самое страшное вовсе не это. Самое страшное, что вскоре о наших встречах узнал отец. (Пауза.) Отец строго запретил мне с ним видеться и приносить ему вещи. Если б я нарушила приказ отца, он бы меня избил.

ЭСТЕБАН: Мне ваш отец сказал, что вы были его невестой.

МИКАЭЛА: Да, можно и так сказать. На самом деле, я не была ему настоящей невестой, но моему отцу нравилось всем говорить, что я с ним обручена, что, впрочем, в некоторой степени было правдой. Потому-то он и приказывал мне целовать и обнимать Бруно при посторонних, так страстно, как только возможно. Моему отцу всего было недостаточно.

ЭСТЕБАН: И вы собирались выйти за него замуж?

МИКАЭЛА: Нет, это нет. Выйти за него замуж было невозможно. Ему нельзя было никогда покидать уборную.

ЭСТЕБАН: Почему?

МИКАЭЛА: А это известно только моему отцу. Однажды отец сказал мне, что Бруно как-то зашел в парк, подобно вам, и с тех пор находится здесь.

ЭСТЕБАН: Его приговорил судья?

МИКАЭЛА: Не знаю. И этого я тоже не знаю.

ЭСЬТЕБАН: Он говорил мне, что невиновен, что я должен уговорить суд пересмотреть его дело.

МИКАЭЛА: Он всем так говорит.

ЭСТЕБАН: Как это всем?

МИКАЭЛА: Да, всем, с кем ему приходилось общаться за все эти дни, проведенные на цепи в уборной.

ЭСТЕБАН: Он сказал, что всегда сидел здесь в одиночестве.

МИКАЭЛА: Да, верно. Но временами у него возникали соседи, прикованные той же цепью, что и он. Его приятелям удавалось перепилить цепи и сбежать, в результате чего Бруно оставался один.

ЭСТЕБАН: И что же потом с ними было?

МИКАЭЛА: Уверена, отец занимался их делами. Не думаю, что кто-то из них добился освобождения.

(Тишина. Печальный взгляд Эстебана. Микаэла достает из кармана невероятно огромную расческу и аккуратно расчесывает волосы.)

МИКАЭЛА: Все они были очень приятными. (Пауза.) Они мне сочувствовали, обещали меня отсюда забрать. (Тишина.) Всегда были полны надежды. Мне нравилось с ними говорить.

(Входит Хустино. Не говорит ни слова. Спокойно ждет. Микаэла кривляется за спиной отца: показывает ему язык. Эстебан, охваченный страхом, делает знаки Микаэле, чтобы та прекратила шутить над отцом. Хустино замечает знаки Эстебана, смотрит на него с упреком. Шум. Кажется, будто передвигают тяжелую мебель. Появляется Судья. Он идет и тянет за собой маленький стол с ящиком. К столу привязаны четыре стула, подобно вагонам поезда, стулья ползут вслед за столом. В кармане Судьи – грязная бутылка. У него – довольно длинная борода. Эстебан смотрит с любопытством. Микаэла не смотрит на Судью и продолжает показывать отцу язык. Судья тяжело и скрупулезно отвязывает стулья. Без единого сомнения он аккуратно – делает несколько измерений, нюхает местность вокруг и т.д. – ставит стол и стулья по бокам от него.)

СУДЬЯ: Садитесь.

(Эстебан собирается сесть на один из стульев.)

СУДЬЯ (жестоко): Нет, еще нет.

(Эстебан останавливается в испуге. Судья берет стул, на который хотел сесть Эстебан – смотрит на него злобно – и пододвигает стул к столу. Он садится на стул. Расположение стола и стульев следующее: стол прямоугольной формы стоит параллельно занавесу. За столом, если смотреть из зрительного зала – стул судьи. Напротив стола, справа от зрителей – стул Эстебана; слева – стулья Хустино и Микаэлы; стул Микаэлы ближе к зрителю, соответственно – дальше от судьи.)

СУДЬЯ: Садитесь.

(Никто не садится.)

СУДЬЯ: Вы меня слышите?

(Эстебан испуганно садится на один из стульев с левой стороны. Судья раздраженно встает, резким движением хватает стул и ставит его справа. Микаэла и Хустино без промедления садятся на стулья слева: Микаэла дальше от судьи, Хустино, следовательно, рядом с ним. Судья садится во главе стола.

Судья достает из карманов кипы бумаг и раскладывает на столе в определенном порядке: если ошибается, тотчас же перекладывает бумагу в правильную стопку. Затем он достает из другого кармана бутылку вина и ставит ее на землю, рядом со стулом: наконец, он вытаскивает большой сэндвич с копченой колбасой, завернутый в газетную бумагу. На протяжении всего судебного разбирательства он монотонно и медленно жует сэндвич. Вернее, грызет.)

СУДЬЯ (внезапно обращается к Эстебану, указывая на него пальцем): Мне очень сбивчиво сообщили о вашем деле. Надеюсь, вы не заставите меня терять слишком много времени и самым кратким образом разъясните с должной строгостью, что именно случилось.

(Эстбан собирается говорить.)

СУДЬЯ (перебивая): Я прошу вас разъяснить мне ваше дело самым кратким образом, поскольку ранее я с такими делами уже сталкивался. Но если для проверки ваших показаний потребуется пригласить свидетелей, находящихся далеко отсюда, не беспокойтесь, мы их непременно сюда доставим. Девиз Срочного Суда – строгость и правосудие.

(Эстебан мешкает.)

СУДЬЯ: Начинайте.

ЭСТЕБАН: На самом деле, господин судья, я не думаю, что меня нужно судить.

(Судья, удивленный и раздраженный, прекращает грызть свой сэндвич. Отец – Хустино – тоже смотрит на Эстебана неодобрительно. Микаэла улыбается, кивает.)

ЭСТЕБАН: Единственная проблема заключается в том, что я потерялся в парке и хочу выйти из него как можно скорее. Думаю, я имею на это полное право. Владелец дома не может препятствовать моему выходу отсюда. Разве возможно такое, чтобы некий человек – владелец собственности – чинил препятствия людям, дабы они терялись в его парке и не имели возможности его покинуть.

(Хустино печален и, кажется, впечатлен. Микаэла воодушевленно смотрит на Эстебана. Она посылает ему воздушные поцелуи. Судья продолжает грызть сэндвич.)

СУДЬЯ: В сущности, мне нечего сказать против вашей просьбы. (Берет бутылку вина, откупоривает ее.) Мне она кажется вполне оправданной. (Делает глоток из горлышка бутылки.) Но существует одна весьма важная деталь, очень важная. Насколько я понимаю, у вас на ногах кандалы.

ЭСТЕБАН: Кандалы… это всего лишь украшение. Я ношу их на лодыжках в качестве украшения. Что в этом странного?

(Микаэла с энтузиазмом кивает Эстебану.)

СУДЬЯ: Да, действительно, нет ничего странного в том, что вы носите кандалы на лодыжках в качестве украшения. (Пауза. Грызет. Стряхивает с бороды хлебные крошки.) Бывают штуки куда более необычные. (Пауза.) В моем возрасте, можете себе представить, сколько всего я видел. (Пауза. Грызет. Прекращает грызть. Пальцем показывает на Эстебана и говорит в обвиняющем тоне.) Но вы вовсе не терялись в парке, вас привел в уборную владелец этого дома (указывает на Хустино), он-то и заковал вас в кандалы.

(Опять становится невозмутимым. Делает глоток вина. Роется в бумагах. Грызет сэндвич. Микаэла печальна. Хустино доволен. Тишина.)

ЭСТЕБАН: Да, верно, Меня заковал он.

СУДЬЯ (рутинно): Вы один были в уборной?

ЭСТЕБАН: Да.

СУДЬЯ (устало): То есть вы ни с кем не были скованы?

ЭСТЕБАН: Да, я был один. Потому я и хотел выбраться из парка. Мне было скучно. Кроме того, я был скован безо всякого оправдания, потому-то я и хочу выбраться отсюда. (Пауза.) Я перепилил цепи и мне удалось бежать.

СУДЬЯ (возражая): Но эти цепи не особенно крепки.

ЭСТЕБАН: Мне стоило много труда, чтобы их перепилить.

СУДЬЯ: Логично, что вам хочется выбраться. Я бы на вашем месте сделал бы то же самое. Скованный, один в уборной – никакого удовольствия. Вот если б с вами был еще один заключенный – то это совсем другое дело. Было бы с кем поговорить. Не правда ли? (Пауза.) Я говорю, не правда ли?

ЭСТЕБАН (тихим голосом): Правда.

(Судья грызет. Встает со стула, подходит к Эстебану. Говорит с ним вежливо.)

СУДЬЯ: Не могли бы вы встать на некоторое время.

(Судья ставит стул Эстебана прямо напротив своего. Снова садится.)

СУДЬЯ (просмотрев одну из бумаг на столе): Эта версия нам совсем не помогает.

ЭСТЕБАН: Какая версия?

СУДЬЯ: Та, что вы излагаете. (Пауза.) Слишком много вранья. (Пауза. Агрессивно.) Вместе с вами в уборной был человек по имени Бруно, с которым вы были скованы одной цепью.

ЭСТЕБАН: Но он был очень болен, так что его как будто не было.

СУДЬЯ: Как же так получилось, что выбрались только вы?

ЭСТЕБАН: Я же вам говорил, что Бруно был тяжело болен и не смог бы бежать со мной. Никак не смог бы. Даже не смог бы пошевелиться. Он был практически полностью парализован.

СУДЬЯ: Почти парализован?

(Эстебан хочет что-то сказать.)

СУДЬЯ (кричит): Подождите.

(Судья делает некие огромные пометки на большом листе бумаги, пишет с усердием. Затем разглядывает результат, несколько прикрыв глаза.)

СУДЬЯ: Итак, мы остановились на том, что он был парализован.

ЭСТЕБАН: Ну, почти парализован.

СУДЬЯ: И он помогал вам совершить побег?

ЭСТЕБАН: Он не мог.

СУДЬЯ: А, теперь понятно! Но он вам и не противостоял.

ЭСТЕБАН: Нет, не противостоял.

СУДЬЯ: И, перепиливая цепи, вы причиняли ему боль.

ЭСТЕБАН: Нет, никакой боли я не причинял.

СУДЬЯ (спокойно): Это еще хуже. (Пауза.) Бруно хотел бежать, но вы не захотели ему помочь. С другой стороны он всеми своими силами мешал вашему побегу, в результате чего вы нанесли вред его лодыжкам, когда перепиливали цепи: там даже остались следы.

(Судья грызет сэндвич. Микаэла удручена. Хустино очень доволен. Судья делает глоток вина.)

СУДЬЯ: Вы хотите, чтобы мы прошли в уборную посмотреть эти следы?

ЭСТЕБАН: Нет.

СУДЬЯ: Значит я прав.

ЭСТЕБАН: Да.

СУДЬЯ: Бедняга Бруно должен выносить страдания за свою вину.

ХУСТИНО (встает): Но Бруно нет в уборной. (Садится снова.)

СУДЬЯ (прекращает жевать): Слышали?

ЭСТЕБАН: Да.

СУДЬЯ: И где же он тогда?

ЭСТЕБАН: Об этом я ничего не знаю.

СУДЬЯ: Вы ничего об этом не знаете, хотя были его последним знакомым? Вряд ли. Не верится.

ЭСТЕБАН: Он сбежал.

СУДЬЯ: Невозможно. (Ищет на столе бумагу. Берет бумагу, исписанную ранее.) Вы только что сказали мне, что он не мог двигаться и был почти парализован.

ЭСТЕБАН: Но, может быть, ему стало лучше.

ХУСТИНО (снова встает и поправляет; судья внимательно слушает и прекращает жевать): Позвольте мне озвучить некоторые факты, которые могут многое прояснить в нашем деле.

СУДЬЯ: Разумеется.

ХУСТИНО: Как вы видите, господин судья, обвиняемый пытается запутать суд своей бесхитростностью. Обвиняемый хочет сойти за достойного человека, не способного совершить нечто плохое. Но давайте взглянем на факты с должной строгостью. Обвиняемый был приведен в уборную и там скован вместе с Бруно. Ему обещали, что его дело рассмотрит суд, как только на то будет возможность. Обвиняемый вместо покорного ожидания замыслил побег и высвободился из оков. Это следует интерпретировать как абсолютное и просто невыносимое недоверие к правосудию. Если обвиняемый предполагал, что находился в уборной без какой-либо ощутимой вины, и был не согласен с самой элементарной исправительной процедурой, как, кажется, он утверждал в начале разбирательства, он, вероятно, не нашел бы иного решения, как простая надежда на то, что правосудие судить его по закону. Посему утверждаю: факт неожидания судебного разбирательства и побега не может интерпретирован иначе, как крайнее недоверие к правосудию и закону. Такова первая важная деталь, которую можно считать основанием прочих деяний обвиняемого, и я перехожу к другим не менее важным пунктам. Обвиняемый заявил, что потерялся в парке, которого не знал, один, не скованный с другим человеком и т.д. и т.п. То есть обвиняемый лгал снова и снова, стремясь своей ложью создать себе необходимое алиби, которого на самом деле нет. (Пауза.) От людей, которые по особым обстоятельствам были свидетелями фактов, связанных с пребыванием обвиняемого в уборной, я узнал кое-какие впечатляющие детали. Обвиняемый пытал Бруно жаждой: несмотря на его просьбы, обвиняемый практически ни разу не помог ему. Из-за этого Бруно страшно страдал. Затем у обвиняемого возникла идея перепилить кандалы, чтобы сбежать. Кандалы крепко сковывали лодыжки Бруно, и, перепиливая, обвиняемый нанес Бруно глубокую рану. Бруно, истощенный болью, едва мог противостоять пыткам и просил у обвиняемого пощады. Однажды освободившись, обвиняемый оставил Бруно, так и не дав ему воды. (Пауза.) Но это не самое страшное. (Пауза. Торжественно.) Мои слуги нашли в парке труп Бруно: его удавили. (Пауза.) Хотя я ничего не могу утверждать достоверно, но я могу предположить, что в свете всех озвученных обстоятельств именно обвиняемый мог удавить Бруно.

ЭСТЕБАН (яростно): Нет, это не я.

(Микаэла в отчаянии. Судья снова принимается за еду. Делает глоток вина, становится спокойным. Тишина.)

СУДЬЯ: А кто же тогда? Вы хотите кого-то обвинить?

ЭСТЕБАН: Он покончил с собой.

СУДЬЯ: Как?

ЭСТЕБАН: Повесился на цепи в уборной.

СУДЬЯ: Сами себе противоречите. Вы сказали нам в самом начале, что он едва мог двигаться и был почти парализован.

ЭСТЕБАН: Несомненно он приложил усилие.

ХУСТИНО: Насколько я знаю, труп был найден очень далеко от уборной.

СУДЬЯ: Да, так и есть. Вы имеете в виду, что мертвец сам туда ушел?

(Эстебан задумчиво молчит.)

ЭСТЕБАН: Мы с ней (указывает на Микаэлу) перенесли труп Бруно. Мы боялись, что меня обвинят в его убийстве, если труп будет здесь.

ХУСТИНО (важно): Господин судья, я думаю, что нет смысла продолжать. Обвиняемый всеми силами защищает себя и теперь будет перекладывать свою вину на всех вокруг. Согласно доказательствам, он является убийцей, и, будучи убийцей, должен быть немедленно осужден.

ЭСТЕБАН (раздраженно): Смотрите-ка, кто меня осуждает – самый жестокий человек, какого я только видел в своей жизни.

(Микаэла успокаивает Эстебана, посылает ему воздушные поцелуи. Хустино кажется смущенным. Судья внимательно слушает.)

ЭСТЕБАН: Этот человек без какой бы то ни было причины привел меня в парк и оставил в кандалах посреди лабиринта, в грязной уборной рядом с живым трупом. И все это без причины, а только из жестокости. Из-за той же жестокости он отвратительно обращался со своей дочерью, каждый день бил ее хлыстом. (Иронично.) Тут он замечательный отец, любящий свою дочь. А на самом деле Микаэла вовсе не его дочь, он использует ее для улучшения репутации: старается сойти за хорошего отца, являясь истинным тираном. Взгляните, взгляните на спину Микаэлы. Там кровавые следы от хлыста, ее отец бил ее этой ночью.

ХУСТИНО (судье): Я прошу привести доказательства того, о чем говорит этот человек.

СУДЬЯ: Нет необходимости. (Судья приоткрывает спину Микаэлы. Ничего необычного: ее спина белая, без единого шрама и кровоподтека.)

ХУСТИНО: Об этом я и просил.

ЭСТЕБАН (кричит): Но это невозможно.

(Микаэла покрывает спину.)

СУДЬЯ: Так вот как вы поступаете с человеком, который поднял меня с постели для того, чтобы как можно скорее вынести решение суда по вашему делу. Этот человек сделал все, чтобы помочь вам избежать всех возможных опасностей.

ЭСТЕБАН (упрямо): Он – преступник. Он все переворачивает в свою пользу.

СУДЬЯ: Да как вы смеете так о нем говорить? (Пауза.) Я скажу вам самое главное: я – не более, чем его раб. Я – судья одного из срочных судов, но, в конце концов, я не более, чем его раб: он имеет право даровать мне жизнь и забрать ее. Он выбрал меня, потому как я обладаю репутацией быть самым снисходительным из всех срочных судей, дабы рассмотреть ваше дело, что говорит о безусловном интересе к вам с его стороны. Вам необходимо понять, что ваших яростных нападок на него уже достаточно, чтобы вас признали виновным.

ХУСТИНО: Нет, я хочу, чтобы решение суда опиралось исключительно на факты, которые нам известны о пребывании обвиняемого в лабиринте, и не принимало во внимание ничего из сказанного обвиняемым обо мне.

СУДЬЯ: Можете считать, вам повезло.

(Судья принимается проверять бумаги. Тишина.)

СУДЬЯ: Виновность обвиняемого не оставляет ни капли сомнения. (Делает глоток вина. Откусывает кусочек сэндвича.) С тех пор, как началось разбирательство, обвиняемый использовал все виды лжи, о чем не следует забывать. Но, что еще хуже, он усомнился в правосудии и пытался бежать. Чтобы скрыть свои преступления, он пытал своего сокамерника в уборной, удавил его и, в конце концов, решил спрятать труп в парке. Таким образом, обвиняемый является виновником самого тяжкого преступления, а именно – убийства. (Пауза. Делает глоток. Откусывает от сэндвича.) Я приговариваю его к смерти. (Пауза. Делает глоток. Откусывает от сэндвича.) Охрана с барабанами немедленно примется за его поиски.

(Очень быстро судья рассовывает бумаги по карманам. И бутылку. Он привязывает стулья к столу, как было, когда он пришел. Тем временем Микаэла смотрит на отца и нежно гладит его по спине. Тот целует ее в лоб, полный благочестия. Эстебан подавлен, неподвижен.)

СУДЬЯ (Эстебану): Никуда отсюда не уходите. Охрана с барабанами немедленно примется вас искать.

(Судья уходит, волоча за собой стол. Хустино и Микаэла следуют за ним. Хустино ведет свою дочь, ласково положив руку ей на плечо. Они уходят. Эстебан один на сцене. Тишина. Издали слышны барабаны. Эстебан беспокойно разглядывает одеяла. Раздумывает. Входит в лабиринт, и сцена пустеет. Проходит немного времени. Издали бой барабанов. Эстебан возвращается усталым. Бой барабанов приближается. Эстебан раздумывает. Он поднимает одеяло, чтобы войти в лабиринт. За одеялом – умирающий Бруно.)

БРУНО: Я хочу пить.

(Эстебан печально отступает. Одеяло скрывает за собой Бруно. Барабаны приближаются. Эстебан раздумывает. Осторожно приподнимает одеяло, чтобы войти в лабиринт. Никого нет. Он входит в лабиринт, и сцена пустеет. Проходит немного времени. Приближаются барабаны. Эстебан возвращается усталым. Бой барабанов приближается. Эстебан раздумывает. Он поднимает одеяло, чтобы войти в лабиринт. За ним – умирающий Бруно.)

БРУНО: Я хочу пить.

(Эстебан печально отступает. Одеяло скрывает за собой Бруно. Барабаны приближаются. Эстебан раздумывает. И т.д.)

ЗАНАВЕС

Перевод с испанского Дениса Безносова.
Перевод выполнен по изданию: F. Arrabal. El Laberinto. Madrid, Cupsa, 1979.

Posted in დრამატურგია | Tagged | Leave a comment

Фернандо Аррабаль: ФАНДО И ЛИС

Фернандо Аррабаль

ФАНДО И ЛИС

Перевод на русский язык Ману- эль Вега Матеос и Константин Мищенко.

ДЕЙСТВЮЩИЕ ЛИЦА:

ЛИС, женщина в детской коляске, у нее парализованы ноги.
ФАНДО, мужчина, который везет ее в Тар.
Трое мужчин с зонтом:
НАМУР.
MИТАРО.
TОСО.

КАРТИНА ПЕРВАЯ.

Фандо и Лис сидят на полу. Рядом с ними большая черная, облезлая детская коляска, с ржавыми массивными резиновыми колесами. К коляс- ке веревками привязаны какие-то вещи, среди которых торчат: барабан, свернутое одеяло, удочка, кожанный мяч и кастрюля.

ЛИС. Я умру и никто не вспомнит обо мне.
ФАНДО (нежно). Да, Лис… Я буду помнить о тебе и ходить на кладбище с цветком и собакой.

Большая пауза. Фандо смотрит на Лис. Взволновано.

И на твоих похоронах я тихонько спою “Как красивы похороны,/ Как красивы похороны”. У этой песни навязчивая мелодия.

Молча смотрит на нее, и довольный добавляет.

Я это сделаю для тебя.
ЛИС. Ты меня очень любишь?
ФАНДО. Я бы предпочел, чтобы ты не умирала.

Пауза.

Мне будет очень плохо если ты умрешь.
ЛИС. Очень плохо? Почему?
ФАНДО (тоскливо). Не знаю.
ЛИС. Ты так говоришь потому, что я тебе об этом сказала. С тобой бу- дет все в порядке. Ты как всегда меня обманывешь.
ФАНДО. Нет, Лис, я говорю правду: мне будет очень плохо.
ЛИС. Будешь плакать?
ФАНДО. Я постараюсь, но думаю, что не смогу. Ничего не получится! Ничего не получится! Как тебе такой ответ? Поверь мне, Лис.
ЛИС. Во что поверить?
ФАНДО (думает). Точно не знаю. Только скажи, что веришь мне.
ЛИС (машинально). Верю.
ФАНДО. Не надо таким тоном.
ЛИС (весело). Верю.
ФАНДО. Так тоже не надо, Лис. (Покорно.) Скажи как следует, Лис, когда ты хочешь то умеешь сказать как надо.
ЛИС (другим тоном, но по-прежнему фальшиво) Верю.
ФАНДО (подавленно) Нет, Лис, нет. Не так. Попытайся еще раз.
ЛИС (старается, но ее слова неискренни) Верю.
ФАНДО (очень грустно) Нет, нет, Лис. Вот ты какая, как ты плохо себя ведешь со мной. Постарайся получше.
ЛИС (не получается) Верю.
ФАНДО (резко) Нет, нет, не так.
ЛИС (предпринимает отчаянную попытку) Верю.
ФАНДО (яростно) Н-е-ет!
ЛИС (от всего сердца). Верю.
ФАНДО (взволновано). Ты мне веришь! Лис! Ты веришь!
ЛИС (также взволновано) Да, верю.
ФАНДО. Как я счастлив, Лис!
ЛИС. Верю потому, что когда ты говоришь ты похож на кролика и еще когда мы спим ты позволяешь мне забрать одеяло а сам мерзнешь.
ФАНДО. Это не важно.
ЛИС. И, особенно потому, что по утрам ты умываешь меня возле фонта- на, и мне не нужно этим заниматься, мне это тяжело.
ФАНДО (после паузы, решительно). Лис, я хочу много сделать для тебя.
ЛИС. Сколько это много?
ФАНДО (размышляет). Чем больше, тем лучше.
ЛИС. Тогда тебе нужно за что-то бороться в жизни.
ФАНДО. Это очень трудно.
ЛИС. Только так ты можешь что-то сделать для меня.
ФАНДО. За что-то бороться в жизни? Странные вещи ты говоришь. (Меня- ется.) Это похоже на шутку. (Очень серьезно.) Дело в том, Лис, что я не знаю за что мне бороться, и, даже если бы я знал у меня не было силы; а даже если бы и была, то она не позволила мне победить.
ЛИС. Фандо, попробуй.
ФАНДО. Попробывать?

Пауза.

Наверное это легче.
ЛИС. Нам нужно придти к согласию.
ФАНДО. И ты думаешь это нам поможет?
ЛИС. Почти уверена.
ФАНДО (думает). Но, что поможет сделать?
ЛИС. Это неважно, главное чтобы помогло.
ФАНДО. У тебя все очень просто.
ЛИС. Нет, мне тоже тяжело.
ФАНДО. У тебя всегда есть выход.
ЛИС. Нет, я никогда не нахожу выход, я сама себя обманываю когда го- ворю, что нашла его.
ФАНДО. Это не годится.
ЛИС. Я знаю, что это не годится, но меня никто об этом не спрашива- ет, всеравно; и так красивей.
ФАНДО. Да, это правда, так красивее. А если кто-нибудь тебя спросит?
ЛИС. Не волнуйся. Никто ничего не спросит. Все слишком заняты, ищут способ как себя обмануть.
ФАНДО. Эх! Как сложно.
ЛИС. Да, очень.
ФАНДО (взволновано). Какая ты умная, Лис!
ЛИС. Мне от этого не легче, ты все время меня мучаешь.
ФАНДО. Нет, Лис. Я тебя не мучаю, наоборот.
ЛИС. Да, а вспомни как ты меня бьешь из-за любой мелочи.
ФАНДО (стыдливо). Ты права. Я больше не буду, ты увидишь.
ЛИС. Ты всегда говоришь, что больше не будешь, а потом мучаешь меня как только умеешь, и говоришь, что свяжешь меня чтобы я не двигалась. Ты заставляешь меня плакать.
ФАНДО (очень нежно). Я заставляю тебя плакать даже тогда когда у те- бя месячные. Нет, Лис, я больше не буду. Я куплю лодку, когда приедем в Тар, и мы поедем на речку. Хочешь, Лис?
ЛИС. Да, Фандо.
ФАНДО. Я испытаю на себе твою боль, Лис, я докажу тебе, что не хочу тебя мучать.

Пауза.

У меня будут дети, как и у тебя.
ЛИС (взволновано). Какой ты добрый!
ФАНДО. Хочешь я тебя буду рассказывать красивые сказки. Например, как мужчина вез парализованную женщину в коляске в Тар?
ЛИС. Сначала дай мне погулять.
ФАНДО. Да, Лис.

Фандо берет Лис на руки и гуляет с ней по сцене.

Смотри, Лис, какие красивые поля, какая красивая дорога.
ЛИС. Да, мне очень нравится!
ФАНДО. Посмотри на камни.
ЛИС. Да, Фандо, какие красивые камни!
ФАНДО. Посмотри на цветы.
ЛИС. Цветов нет, Фандо.
ФАНДО (агресивно). Неважно, ты смотри на цветы.
ЛИС. Я говорю, что цветов нет.

Лис сейчас говорит очень скромно. Фандо, наоборот, ведет себя как диктатор, очень агресивно.
ФАНДО (кричит). Я тебе сказал смотри на цветы. Или тебе не понятно?
ЛИС. Да, Фандо, извини.

Большая пауза.

Очень жаль, что я парализована!
ФАНДО. Это хорошо, что ты парализована; я тебя вожу гулять.

Фандо устал носить Лис на руках. Это его бесит.
ЛИС (очень мягко, чтобы не раздражать Фандо). Какие красивые поля, какие красивые цветы и деревья!
ФАНДО (раздраженно). Где ты видишь деревья?
ЛИС (мягко). Так говорят: поля и деревья.

Пауза.
ФАНДО. Ты слишком тяжелая.

Фандо, неосторожно бросает Лис на пол.
ЛИС (Кричит от боли и тут же мягко чтобы не раздражать Фандо). Ай, Фандо! Ты сделал мне больно!
ФАНДО (сурово). Ты еще жалуешься.
ЛИС (навзрыд). Нет, я не жалуюсь. Большое спасибо, Фандо.

Пауза.

Я хотела бы чтобы ты носил меня по полю и показывал эти красивые цве- ты.

Фандо, явно раздражен, берет Лис за ногу и тащит по сцене.
ФАНДО. Что, уже видишь цветы? Хочешь еще? А? Скажи! Ты уже достаточ- но насмотрелась?

Лис хрипит, старается чтобы Фандо ее не слышал. Безусловно, очень страдает.
ЛИС. Да… Да… Спасибо…, Фандо.
ФАНДО. Хочешь чтобы я тебя отнес в коляску?
ЛИС. Да… Если тебе нетрудно.

Фандо тaщит Лис за руку и оставляет ее возле коляски.
ФАНДО (явно раздражен). Я делаю все, а ты еще плачешь при этом.
ЛИС. Извини, Фандо.

Всхлипывает.
ФАНДО. В один прекрасный день я оставлю тебя и уеду далеко.
ЛИС (плачет). Нет, Фандо, не оставляй меня. Ты у меня единственный.
ФАНДО. Ты мне только мешаешь.

Кричит.

И не плачь.
ЛИС (старается не плакать). Не плачу.
ФАНДО. Не плачь, я тебе говорю. Если будешь плакать, сейчас же уеду.

Лис, старается не плакать, не получается. Фандо очень раздражен.

Ты все-таки плачешь, а? Тогда я сейчас же уеду и больше не вернусь.

В ярости уходит. Через некоторое время, Фандо опять входит очень медленно и с опаской подходит к Лис.

Лис, извини меня.

Смиренно, Фандо обнимает и целует Лис. Относит ее на место. Лис молча позволяет ему себя отнести.

Больше не буду тебя обижать.
ЛИС. Какой ты добрый, Фандо!
ФАНДО. Да…, Лис, ты увидишь, что я с этой минуты буду себя вести хорошо.
ЛИС. Да, Фандо.
ФАНДО. Скажи мне, что ты хочешь.
ЛИС. Чтобы мы отправились в Тар.
ФАНДО. Сейчас же мы отправимся туда.

Фандо осторожно берет Лис на руки и кладет ее в коляску.

Мы давно пытаемся добраться в Тар, но до сих пор ничего не вышло.
ЛИС. Давай попытаемся еще раз.
ФАНДО. Хорошо, Лис, как хочешь.

Фандо толкает коляску, которая медленно переезжает на другую сторону сцены. Лис, внутри ее, смотрит вдаль. Фандо, вдруг останавливается подходит к Лис и ласкает ее лицо обеими руками.
Пауза.

Извини меня за то, что я тебе сделал. Я не хотел тебя обижать.
ЛИС. Да я знаю, Фандо.
ФАНДО. Поверь мне. Больше никогда не сделаю.
ЛИС. Да, я тебе верю. Ты всегда добр ко мне. Помню, когда я лежа- ла в больнице, ты присылал мне длинные письма для того чтобы я хваста- лась, что получаю такие длинные письма.
ФАНДО (довольный). Пустяки.
ЛИС. Также помню, что часто когда тебе нечего было мне сказать, ты присылал мне туалетную бумагу для того, чтобы письмо было толстым.
ФАНДО. Это ничего, Лис.
ЛИС. Как я радовалась тогда!
ФАНДО. Видишь как можно мне верить?
ЛИС. Да… Фандо. Верю.
ФАНДО. Я всегда буду делать то, что тебе больше нравится.
ЛИС. Тогда, давай торопиться, чтобы вовремя приехать в Тар.
ФАНДО (грустно). Мы никогда не приедем.

Фандо толкает коляску.
ЛИС. Я знаю, но будем пытаться.

Фандо, толкая перед собой коляску уходит.

ЗАТЕМНЕНИЕ.

КАРТИНА ВТОРАЯ.

Сумерки. Входит Фандо. Он толкает перед собой коляску в которой сидит Лис. Останавливается. Медленно, очень осторожно, вытacкивaет Лис из коляски и ставит ее на пол. На ноге у Лис толстая железная цепь, которая привязана к коляске. Цепь довольно длинная. Фандо говорит сейчас сладко-приторным тоном.
ФАНДО. Лис, я очень устал. Я пойду немного отдохну.

Лис смотрит рассеяно.

Я говорю, что устал и пойду посижу.

Лис безразлично смотрит качая головой.

Хочешь чего нибудь? Скажи мне, что ты хочешь.

Лис не отвечает.

Поговори со мной, Лис, не молчи, скажи что-нибудь. Я знаю, что с то- бой происходит. Ты обиделась потому, что мы все время топчемся на одном месте.

Вероятно Лис ничего не слышит.

Лис, отвечай.

Умоляюще.

Что ты хочешь? Лис, говори.

Фандо все произносит умоляющим и жалобным тоном.

Хочешь я тебя по-другому расположу? Тебе так неудобно?

Лис не отвечает, Лис не обращает никакого внимания на Фандо.

Я знаю: ты хочешь чтобы я тебя положил по-другому.

Фандо, очень осторожно меняет положение Лис. Она позволяет ему. Фандо ведет себя очень ласково.

Так тебе будет лучше.

Фандо кладет обе руки на щеки Лис и смотрит на нее восхищенно.

Лис, какая ты красивая!

Фандо целует ее. Лис по-прежнему не подвижна.

Скажи что-нибудь, Лис, скажи. Тебе скучно? Хочешь я сыграю что-ни- будь для тебя на барабане?

Фандо смотрит на Лис в ожидании ответа; потом очень радостно добавляет.

Да, я вижу, что ты хочешь чтобы я сыграл для тебя что-нибудь на ба- рабане.

Фандо радостно подходит к коляске, отвязывает барабан и надевает себе на шею таким образом, что барабан оказывается у него на уровне желудка.

Что тебе сыграть?

Лис не отвечает.
После паузы.

Хорошо, я сыграю песенку про перо. Ты согласна?

Молчание.

Или лучше тебе сыграть песенку про перо?

Молчание. Лис не реагирует.

Как хочешь!

Собирается играть на барабане, но останавливается.

Я стесняюсь, Лис.

Молчание.

Ну хорошо, я постараюсь сыграть песенку про перо, которую ты так лю- бишь.

Опять собирается играть, но не решается. Стыдливо.

Мне очень жаль, что я знаю только песенку про перо.

Пауза. Вдруг Фандо неумело начинает играть на барабане и фальшиво петь следующую песню:

Перо лежало на кровати
Кровать лежала на пере. (2 раза.)

После песни обращается к Лис.

Тебе понравилось, Лис?

Лис ничего не отвечает. Фандо очень грустный подходит к коляске и собирается положить в нее барабан. Но вдруг останавливается, смотрит на Лис, надевает на шею барабан и играет еще раз. Искоса поглядывая на Лис, убеждается в том, что музыка на нее не действует. Разочарованный кла- дет барабан возле коляски. Убит горем.

Говори, Лис. Говори. Поговори со мной. Как мы можем продолжать наш путь, если ты молчишь? Мне тяжело. Mнe кaжется, что я один. Говори, Лис, поговори со мной. Расскажи мне что-нибудь, даже если это что-то безобраз- ное и глупое, расскажи мне что-нибудь. Ты умеешь хорошо говорить когда хо- чешь, Лис, не забывай обо мне.

Пауза.

Я отвезу тебя в Тар.

Пауза.

Ты иногда молчишь и я не знаю, что с тобой происходит. Я не знаю, ты голодна или хочешь цветов, или хочешь писать. Я не прав, Я знаю, что тебе не за что меня благодарить, я знаю что ты на меня обижаешься, но это не повод для молчания.

Пауза.

Поскольку я знаю, что ты хочешь ехать в Тар, я положил тебя в коляску и везу. Я не боюсь трудностей, я хочу делать только то, что тебе нравится.

Молчание.

Ну, Лис, говори.

Лис бесчувственно смотрит. Входят трое мужчин Митаро, Намур и Тосо. Намур посередине, держит большой черный зонтик, который покрывает всех троих. Все трое представляют собой единую скульптурную группу. Останавливаются в далеке от Лис и Фандо, рассматривают место не обращая на них никакого внимания. После особо тщательно- го изучения, дошло даже до нюханья пола Намуром и Митаро, все трое опять собираются под зонтом.
TОСО. Да, здесь можно хорошо выспаться.
MИТАРО. Но прежде всего мы должны знать откуда дует ветер.

Он слюнявит палец и поднимает вверх.
НАМУР. Это не важно. Главное знать по какой дороге двигаться.
TOСО. Давайте спать под зонтом и оставим ветер в покое.
MИТАРО (oбиженно). Ты всегда очень спокоен.
НАМУР (к Митаро). Если делать как он, то мы бы уже умерли.
MИТАРО (к Намуру). Умерли или еще хуже. И все из-за этой проклятой привычки не предпринимать меры предосторожности.
TOСО (упрямо). Главное по-моему это выспаться.
MИТАРО. Главное это знать откуда дует ветер.
НАМУР (вежливо поправляет). Нет, главное это знать по какой дороге двигаться.
MИТАРО. Еще раз повторяю, главное это знать куда дует ветер.
НАМУР. Ладно, не буду упрямиться. Не хочу быть как Тосо. Как хочешь.
MИТАРО (очень довольный). Итак, договорились, что главное это знать откуда дует ветер.
НАМУР (примирительно). Вот именно, знать откуда дует ветер.

После короткой паузы, добавляет более тихим голосом.

…Откуда дует и куда…
TOСО (перебивает). Вы можете говорить, что угодно, но первым делом нужно лечь поспать и как можно скорее.
MИТАРО (очень сердито). Вот именно, проще простого, лечь поспать. А потом что?
НАМУР. Вот именно, а потом что?
TOСО. Потом… кто его знает!
MИТАРО. “Кто его знает!” Вот так получаются самые ужасные катастро- фы, из-за того, что не принимаются самые минимальные меры предосторожнос- ти.
НАМУР. Вот именно. В конце концов, сколько мы тратим времени на меры предосторожности? Всего-ничего. Зато сколько мы избежали несчастных слу- чаев, благодаря нашим мерам предосторожности? Бесчисленное количество.
MИТАРО. Хорошо сказано.
TOСО. Я устаю от всех этих мер предосторожности.
MИТАРО. О, господин устает.
TOСО. Тем более, это очень сложно.
MИТАРО. Смотри, хочет нам доказать, что не способен сделать даже ма- ленького усилия.
TOСО. Это не маленькое усилие, а очень большое.
MИТАРО. Господин не хочет надорваться.
НАМУР. Может он прав. Предпринять все необходимые меры предосторож- ности очень тяжело и сложно. Даже больше скажу, практически невозможно.
MИТАРО. Да, я не могу с этим не согласиться. Это большое усилие, но это всего лишь миг, который не долго длится.
НАМУР. Который не долго длится? Это зависит от того как на это дело посмотреть.
MИТАРО. Не начинай со своими штуками, я очень хорошо помню, что ты мне недавно говорил о двух одновременных феноменах, которые по-разному вос- принимаются земным и космическим зрителем. Отсюда ты сделал вывод, что од- новременность относительна, и следовательно время также нечто относитель- ное. После всего этого я сказал тебе, что черта лысого тебе поверю.
НАМУР. Я только утверждаю, что усилие скоротечно.
MИТАРО (злится, не знает, что ответить, какое-то время молчит, потом говорит). Мы же отошли от центральной точки вопроса, иными словами от не- обходимости знать откуда дует ветер.
НАМУР. Да, вот именно. Мы пытались выяснить откуда дует ветер.

Добавляет более тихим тоном.

…Откуда дует и куда.
MИТАРО. Мы, просто-напросто, принимали меры предосторожности для то- го чтобы как можно скорее лечь и спокойно выспаться, и тут Тосо сказал, что главное это лечь поспать. ТОСО. Но…
НАМУР (перебивает, возмущённым тоном). Признай, Тосо, что мы бы дав- но уже видели десятый сон, если бы ты не мешал нам своими размышлениями и отсуствием солидарности с нашей позицией.

Toсо ничего не говорит.
MИТАРО. Ни на секунду ты не остановился чтобы подробно изучить нашу позицию, а наоборот, ты отошел от нашей точки зрения, непочтительно и по-хамски.
TOСО. Я только сказал, что главное это как можно скорее лечь спать под зонтом.
НАМУР (возмущенно). Тоже мне умник! Ты еще смеешь цинично оправдо- ваться, а не просить у нас прощения. Я на твоём месте сгорал бы от стыда. Ты посмотри, мы ведь только спорим, и все из-за тебя. МИТАРО. Вот именно, всё только из-за тебя.
НАМУР. Посмотри, ведь я уже отказался от своей первоначальной пози- ции, что главное это знать куда дует ветер. И все для того, чтобы способ- ствовать согласию и скорее лечь спать, хотя ясно как божий день, что главное это знать куда дует ветер.
MИТАРО. (иронично улыбается). Я не желаю возражать, но хочу чтобы всем было ясно – главное это знать откуда дует ветер.
НАМУР (пытается улыбнуться, чтобы скрыть свою досаду). Я позволю се- бе добавить, что все согласились бы прежде всего с тем, что главное это знать куда дует ветер.

Фандо, который с большим интересом следил за разговором мужчин под зонтом, обращает- ся к ним.
ФАНДО (стесняется). Извините. Простите. Как красиво оттуда

Показывает на то место где он был.

наблюдать как вы спорите. Как хорошо спорите! Можно мне с вами вмес- те поспорить?

Трое мужчин под зонтом смотрят очень недовольно друг на друга.

Разрешите мне поспорить с вами.

Пауза.

Она не хочет со мной говорить, а мне хочется много говорить, все рав- но с кем. Я одинок.

Трое мужчин под зонтом, очень недовольные, ложатся на пол под зонт и собираются спать.
Фандо скромно.

Я многое умею делать. Я готов вам помочь, но только если вы со мной поговорите.

Пауза. Продолжает стесняясь.

Даже умею играть на барабане.

Робко смеется.

Не очень хорошо, но знаю красивые песни, например песню про перо. Вы узнаете, что такое красивая песня.

Фандо идет за барабаном. Трое мужчин под зонтом крепко спят, кто-то из них храпит. Фандо надева- ет барабан.

Я сыграю и спою, но только при условии, что вы со мной поговорите.

Подходит к ним.

Вы меня не слышите?

Фандо проверяет спят ли они. Грустный возвращается к Лис.

Не обращают на меня внимания, Лис, не хотят меня слушать. Я хочу много им рассказать, и кроме всего хотел для них спеть песенку про перо.

Молчание. Лис по-прежнему не смотрит на него.
К Лис, ласково.

Лис, ты лучше чем они. Ты умеешь говорить красивые вещи. Поговори со мной.

Лис молчит. Долгая пауза.

Хочешь я покажу тебе представление, чтобы тебе не было скучно? Я ис- полню акробатический номер. А?

Лис молчит. Фандо исполняет акробатический номер, который представляет собой смесь балета, буфонады, клоунады и движений пьянчужки. В финале, стоя на одной ноге локтем косается колена другой ноги и при этом пальцами руки, дотрагиваясь до своего носа, дразнит Лис. Все это сопровождается радостным криком:

Смотри как трудно, Лис, смотри как трудно.

Лис молчит. Фандо, молча и подавлено, заканчивает свой номер, подходит к Лис, делает вокруг нее круг. Убит горем. Молчание. Жалобным тоном, не повышая голос.

Поговори со мной, Лис! Поговори со мной!

ЗАТЕМНЕНИЕ.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ.

Мужчины под зонтиком – Намур, Mитаро и Toсо – разговаривают с Фандо. В нескольких метрах от них находится Лис в коляске.
НАМУР. Мы пытаемся уже много лет.
ФАНДО. Я слышал, что добраться не возможно.
НАМУР. Нет, это возможно. Дело в том, что до сих пор никто не доби- рался и не думает добираться.
МИТАРО. Попытаться – это не так сложно.
ФАНДО. Тогда она и я никогда не добиремся.
МИТАРО. Вы в лучшем положении чем мы. У вас коляска. Так можно лучше и быстрее ехать.
ФАНДО. Да, это правда, что я быстрее езжу, но всегда возвращаюсь в одно и тоже место.
МИТАРО. У нас тоже самое происходит.
НАМУР. Но это не хуже всего; безусловно хуже всего то, что мы никог- да не принимаем меры предосторожности.
МИТАРО. Да, Намур прав. Это хуже всего. Насколько мы бы быстрее продвигались к цели, если бы мы принимали меры предосторожности.
ТОСО (недоволен). Вы опять с вашими мерами. Я уже сказал, что глав- ное это продолжать двигаться по нашей дороге.
НАМУР (подавлено). Точнее говоря, тот кто нам не дает добраться в Тар – это он, Тосо. Он всегда недоволен и всегда стоит против нас.
МИТАРО. Это не значит, что мы – Намур и я, одинаково думаем и имеем одни и теже идеи, но в конце концов мы соглашаемся, а он… Он виноват, что мы не добрались в Тар. Вчера, например…
НАМУР (перебивает Митаро). Да, то о ветре, то о том что нужно спать.
МИТАРО. Да, вот, вот.
ФАНДО (радостно вспоминает). О, как хорошо вы спорили! Как это было красиво!
НАМУР (иронично). Да, да, красиво.
МИТАРО. Разве вы слушали о чем мы говорили?
ФАНДО. Да, но я не обращал внимания. Я только слышал как звучит. Очень хорошо звучало. Так.

Поет.

“Патати, патата, симими, симомо, что да, что нет…”
НАМУР. Это правда! Наверно красиво получилось!
ФАНДО. Оттуда было хорошо слышно.
МИТАРО. Но печально, было хорошо издалека, хорошо звучит, но что происходит?
НАМУР. Самое ужасное, самое печальное.
МИТАРО. Мы ничего не можем делать… Он всегда вносит разлад в наше единство. Он, безусловно, свинья.
НАМУР. Хуже чем свинья.

Намур задумался. Молчание.
ФАНДО (вмешивается). Что вы сказали? Что хуже чем свинья? Что лучше чем свинья?
НАМУР. Ты посмотри! Оказывается, что этот мужик специалист по вопро- сам животных.
ФАНДО. Нет, я только спрашиваю ищет ли он (Показывает пальцем на Ми- таро.) животных похуже или получше чем свинья.
МИТАРО (после долгой паузы). Я забыл.
НАМУР (ругает его). Ты всегда такой растяпа и филантроп.
МИТАРО (разраженно). Видишь как ты любишь всегда ругать меня? (Заду- мался.) Ты посмотри, еще пожалеешь. Я очень хорошо помню о чем спросил, о том какие животные хуже свиньи и какие лучше.
ФАНДО (радостный, говорит очень быстро). Я знаю: хуже лев, таракан, коза и кот. А лучше корова, заяц, овца, попугай и кенгуру.
НАМУР. Кенгуру?
ФАНДО. Да, кенгуру.
НАМУР. Вы сказали, что кенгуру хуже?
ФАНДО (немного стесняется). Да, да.
НАМУР. А вы уверены?
ФАНДО (сомневается). Да…
НАМУР. Но… Совсем уверены?
ФАНДО (подавлено). Вы со мной так, что я уже сомневаюсь.
НАМУР (безжалостно). Но… совсем, совсем уверены?
ФАНДО (плачет). Вы слишком сильны.
МИТАРО (осуждает Намура). Ты заставил его плакать.
НАМУР. Но этот мужик не уверен, и позволяет себе такие утверждения.
МИТАРО. Но ты заставил его плакать как мужчину, который едет в Тар с женщиной в коляске.
ФАНДО (извиняется). Но я мало плакал: две капельки.
ТОСО (упрямо). Я думаю, что мы должны меньше спорить и пробовать добраться в Тар.
МИТАРО (доволен и обижен одновременно). Вы видите, всегда так. Когда мы уже собираемся в дорогу, когда мы уже почти согласны, он начинает со своей ерундой.
НАМУР. Он невыносим.
ФАНДО. Тогда почему вы взяли его с собой?
НАМУР. Это очень долгая история.
МИТАРО. Вечная!
TOСО (строго). Перестаньте спорить и поехали наконец-то в Тар.
МИТАРО (ругает Тосо). Это твоя помощь? Мы пытаемся поскорее закон- чить наш разговор с этим мужчиной, чтобы поехать в Тар. А ты что делаешь? Мешаешь, ставишь палки в колеса, день и ночь.
НАМУР. Ты все разваливаешь. С тобой пива не сваришь.
МИТАРО (к Фандо). Вы уже видите. Это печально, вы не думаете?
ФАНДО. Да, на самом деле.
МИТАРО. Вы с ней счастливы.
ФАНДО. Да, вы правы, она мне не мешает. Она очаровательна.
МИТАРО. Великолепно!
ФАНДО. Пойдемте посмотрим на нее.

Митаро и Намур идут с Фандо смотреть на Лис, которая сидит в коляске. Глаза у Лис открыты. Она в забытьи, неподвижна. Фандо возбужден.

Посмотрите на нее!

Фандо меняет положение головы Лис и при этом говорит.

Посмотрите какая она красивая.
МИТАРО. Да, она очень красивая.
ФАНДО. Сядьте на корточки, чтобы глянуть с низу. Чтобы перспектива была.

Митаро и Намур на корточках смотрят на Лис. Фандо продолжает менять положение Лис.

Идите сюда, посмотрите как красиво.

Митаро и Намур подходят к коляске.

Посмотрите какие красивые ноги и какой легкий комбинезон, потрогай- те!

Митаро и Намур трогают комбинезон.
МИТАРО. Правда! Какая легкая ткань.
ФАНДО (очень доволен). Посмотрите какие бедра, такие белые и нежные.

Фандо поднимает комбинезон, чтобы мужчины увидели бедра.
МИТАРО. Правда, какие белые и красивые.

Фандо очень осторожно возвращает комбинезон на место.
ФАНДО. Больше всего я люблю ее целовать. У нее очень нежное лицо и ласкать его очень приятно. Поласкайте.
МИТАРО. Сейчас?
ФАНДО. Да, поласкайте ее так.

Фандо двумя руками берет лицо Лис и нежно ласкает.

Давайте, поласкайте ее. Посмотрите как хорошо.

Митаро одной рукой ласкает ее лицо.

Нет, двумя руками.

Митаро с большим почтением ласкает ее.

Ну как, вам понравилось?
МИТАРО (возбужден). Да, очень!
ФАНДО. Вы тоже. (Показывает на Намура.)

Намур тоже ласкает Лис.

Поцелуйте ее как я.

Фандо быстро целует Лис в губы.

Давайте, попробуйте как приятно!

Намур и Митаро почтительно целуют Лис в губы. Лис не реагирует.

Вам понравилось?
НАМУР И
МИТАРО. Да, очень.
ФАНДО (очень доволен). Она моя невеста.
МИТАРО. Навсегда?
ФАНДО. Да, навсегда.
МИТАРО. А вам не надоедает?
ТОСО (вмешивается). Когда мы наконец поедем в Тар?
МИТАРО (после паузы). Вы видите как он ведет себя?
ФАНДО. Да.
НАМУР. Никогда не дает нам закончить.
ТОСО. Я говорю, что мы должны отправиться в Тар как можно скорее.
МИТАРО (снисходительно). Простите его грубость. Он такой, таким уж уродился. Бесполезно.
НАМУР. Бесполезно его воспитывать. Когда мы собираемся что-то делать он сразу приходит, чтобы мешать нам своими штуками. Он не дает нам придти к единому решению.
ФАНДО. Но может он прав, что было бы хорошо ехать в Тар.
НАМУР. Может быть, он всегда в какой то степени бывает прав.
МИТАРО. Надо признать, что он не просто так разводит узоры.
НАМУР. Да, это так. Если его внимательно слушать то он иногда бывает прав. Несовсем, конечно, но иногда.
МИТАРО. Может быть это для нас самай большая преграда. Я объясню. Мы всегда находим основу, даже если очень далекую основу, во всем, что он говорит.
НАМУР. Да, совсем далекую.
МИТАРО. Да, да, совсем далекую, но по-крайней мере мы всегда находим основу. Поэтому, хотя мы находим, что его предложения обычно бессмыслен- ны, мы всегда их принимает, спорим и даже пытаемся найти хорошие и плохие стороны того, что он говорит.
ТОСО. Я говорю, что мы должны поехать в Тар.
НАМУР (очень довольный). Вы видите?
МИТАРО (довольный). Вы заметили?
ФАНДО. Да, да, вижу.
МИТАРО. Было бы проще молчать.
ФАНДО. Молчать – проще?
МИТАРО. Для этого нужно предпринимать соответствующие меры, лучше иметь уже опыт. Но если по-настоящему попробовать, можно промолчать.
ФАНДО. А я однажды попробовал… и не думайте, это вам не левой но- гой сморкаться.
НАМУР. Эх, какой интересный человек, так много он уже сделал.
МИТАРО. Что случилось когда вы попытались?
ФАНДО (краснеет). Было смешно.
МИТАРО. Расскажите, расскажите. Как интересно.
НАМУР. Как это было? Что вы сделали?
ФАНДО. Однажды я проснулся и сказал себе: “Сегодня я буду молчать це- лый день”.
НАМУР (пытаясь понять смысл сказаного, повторяет). Однажды он прос- нулся и сказал: “Сегодня я буду молчать целый день”.
ФАНДО (продолжает). И тогда…
НАМУР (вновь перебивает). Я не совсем понимаю, вы говорили, что по- пытались целый день молчать. Тогда почему вы говорили?
МИТАРО. Не будь дураком. Он говорил мысленно.
НАМУР. А, тогда это все менят!
МИТАРО. Продолжайте, продолжайте, это очень интересно.
ФАНДО. Тогда, с мыслью молчать, я начал соображать чем мне занимать- ся. И начал ходить взад-вперед.
НАМУР. Вы наверное были очень довольны.
ФАНДО. Сначала да. Я ходил и ходил. Потом все испортилось.

Фандо молчит.
НАМУР (с большим интересом). Что случилось?
МИТАРО. Расскажите, расскажите.
ФАНДО. Нет, не расскажу. Это очень личное.
НАМУР. Что ж вы, мазнули по губам и бросили?
ФАНДО. Я лучше не буду дальше рассказывать… эта история плохо кон- чилась.
НАМУР. Но, очень плохо?
ФАНДО (в слезах). Да, да, очень плохо.
НАМУР. Как жаль!
МИТАРО. Правда, очень жаль!
ТОСО. Лучше если мы поедем в Тар.

Молчание. Все смущены.
МИТАРО. Вы видите. Все ясно без лишних слов.
ФАНДО. Да, да, действительно.
МИТАРО. Это то, что мне больше нравится в вас. Вы нас понимаете. Иногда нас не понимают. Несколько дней назад мы встретили мужчину, кото- рый тоже ехал в Тар, и он все время упорно оправдывал Тосо.
ФАНДО. Я сразу понял, что вы правы, а он нет. Как только вы начали спорить о ветре, я все понял.
МИТАРО. А как вам удалось догадаться так быстро?
ФАНДО. Это для меня не трудно. Я себе сказал…
НАМУР (перебивает). Мысленно?
МИТАРО. Конечно.
НАМУР (удивлен). Какой мужик! Как он мысленно с собой говорит?!
ФАНДО. Тогда я себе сказал: Будет прав первый, кто скажет слово “Куда”. И поскольку это вы сказали раньше, я знал, что вы правы.
НАМУР (восхищен). Это хороший способ узнать кто прав.
ФАНДО. Да, очень хороший.
НАМУР. Вы всегда его используете?
ФАНДО. Почти всегда.
МИТАРО. Наверное у вас большой опыт.
ФАНДО. Да, опыта хватает. Хотя иногда пользуюсь другим приемом.
НАМУР (очень удивлен). Другими приемами?
ФАНДО (с довольным видом). А как же.
НАМУР. Какой плодовитый человек!
МИТАРО. Какая целеустремленность в достижении правды!
ФАНДО. С самого детства я использую самые верные приемы чтобы узнать правду.
НАМУР. Вот что мы должны были делать, а не тратить время как мы тра- тили.
МИТАРО. Уже поздно жаловаться.
НАМУР (недоволен). Да, конечно.

Пауза.

А какими другими приемами вы пользовались, чтобы узнать кто прав?
ФАНДО. Другой, который я использовал, это прием дней недели. Но он очень сложный.
МИТАРО (с интересом). Что за прием?
ФАНДО. Следующий: в дни, которые делятся на три, правы пожалуй муж- чины, в четные дни правы матери, а дни, которые заканчиваются нулем – ник- то не прав.
МИТАРО (восхищен). Как интересно!
ФАНДО. Но он очень сложный: надо всегда быть начеку, чтобы знать число и быть осторожным, чтобы не перепутать. Так иногда получалось, что я думал, что прав тот, кто на самом деле не прав.
МИТАРО (взволновано). Это очень серьезно!
ФАНДО. Ужасно! Часто это не давало мне отрастить ногти.
МИТАРО. Теперь понятно почему вы предпочитаете другой способ.
ФАНДО. Выходит так, что он проще.
НАМУР. Проще? А если никто не говорит “куда”?
ФАНДО. Я уже об этом думал. Если в течении пяти минут никто не гово- рит слово “куда”, значит прав тот, кто первым скажет слово “муха”.
МИТАРО (с удивлением). Очень правильный способ.
ФАНДО (доволен). Да, без сомнения это очень правильный способ.
НАМУР. А если никто не говорит слово “муха”?
ФАНДО. Тогда я его заменяю на слово “дерево”.
МИТАРО (удивлен). Как вы хорошо все предусмотрели!
ФАНДО (довольный). Да, не жалуюсь.
НАМУР. А если никто не говорит слово “дерево”?
ФАНДО. Тогда прав тот, кто скажет первый слово “вода”.
МИТАРО (с большим удивлением). Но какой же вы предусмотрильный?!
ФАНДО (чрезвычайно довольный). Я предпочитаю всегда все делать до конца. Так лучше, хотя в начале немного тяжело.
НАМУР (назойливо). А если никто не говорит слово “вода”?

Фандо и Митаро смотрят на Намура с ненавистью. Молчание. Намур смущен.

Я только спрашиваю, что будет если никто не скажет слово “вода”. Я не хочу вас обижать.
МИТАРО (раздраженно). Не так чтобы обижать, а просто кажется, что ты его терпеть не можешь.
НАМУР (сконфуженно). Ладно, ладно, я ничего не спрашиваю.
МИТАРО. Так лучше.
НАМУР (шепотом). Хотя я знаю, что если никто не скажет слово “вода”, то прием не сработает.
МИТАРО (очень обижен). Ты такой упрямый, как Тосо.
ФАНДО. Это не важно. Я все придумал. Если никто не скажет слово “во- да”, прав тот кто первый скажет… (Сомневается.) …который скажет… (Думает.) …который скажет… слово… слово… “слово!” .
НАМУР. Так не пойдет, он только что придумал!
МИТАРО. Намур, меня смущает как ты себя ведешь.
ФАНДО. Это неправда, я не только что придумал.
НАМУР. Тогда скажите, когда вы это попробовали?
ФАНДО (стесняется). Чесно говоря, я еще не пробовал.
НАМУР (к Митаро). Видишь? Видишь?
ТОСО (перебивает). Когда мы поедем в Тар?

Молчание. Фандо, Митаро и Намур в недоумении смотрят друг на друга.
МИТАРО. Это правда, мы должны идти.
ФАНДО. Могу я идти с вами?
НАМУР. С нами?
ФАНДО. Да, с вами.
НАМУР. Я не знаю. Нужно узнать все ли согласны.

К Митаро.

Как ты думаешь?
МИТАРО (небрежно). Ладно, пусть идет.
НАМУР (говорит с Митаро так чтобы не слышал Фандо). Ты нее забудь, что с ним женщина и коляска. Мы не можем себе позволить иметь такую боль- шую компанию. Это очень ответственно.
МИТАРО. Какая разница?
НАМУР (нервничает). Не забудь, что он может нас услышать.

Фандо свистит, чтобы они заметили, что он не обращает внимания.

Ты хорошо обдумал все, что с нами может случиться? Подумай хорошо. Ведь это женщина и коляска. Ты понимаешь, какая ответственность будет ви- сеть над нами? Ты понимаешь сколько мер предосторожности мы должны при- нять?
МИТАРО. Да, да. А что? Все равно.
НАМУР (продолжает шепотом говорить с Митаро). Все равно! Все равно! Тебе легко так говорить! Потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Говорит громко, чтобы его услышал Фандо. Намур недоволен, но при этом улыбается.

Хорошо, Митаро. Значит ты согласен, чтобы он поехал с нами?
МИТАРО (недоволен). Сколько раз тебе нужно повторять?
НАМУР. Ладно, ладно. (К Тосо.) А ты, Тосо?
ТОСО. Я только хочу, чтобы мы отправились наконец-то. Мне все равно, с этим мужчиной или без него.
НАМУР (недоволен, но при этом улыбается). Значит все согласны. Вы можете поехать с нами.
ФАНДО. Куда?
НАМУР. А вы еще спрашиваете куда? В Тар. А куда вы хотели поехать?
ФАНДО. Но зачем ехать в Тар?
НАМУР. Что за вопрос!
ФАНДО. Разве это так важно?
НАМУР. Этот человек полный ИДИОТ!!!
ФАНДО (извиняется). Я просто не знал…
НАМУР. Разве вы можете прекратить попытки добраться в Тар?
ФАНДО (стесняется). Нет.
НАМУР. Видите? Вы всегда будете пытаться. Это доказывает, как это важно.
ФАНДО. Ну, хорошо.
МИТАРО. Давайте собираться.

Трое мужчин возвращаются под зонтик. Фандо удобнее устраивает Лис в коляске.
ФАНДО. А когда мы приедем?
НАМУР. Никто не знает.
ФАНДО. Я еще не слышал, чтобы кто-то добрался, хотя почти все пыта- лись.
НАМУР. Это все сплетни!
МИТАРО. Да, да, сплетни… но там есть доля правды.
НАМУР. На самом деле еще никто не добрался в Тар.

Трое мужчин под зонтом двигаются за кулисы. Фандо идет за ними, толкая перед собой коляску с Лис.
ФАНДО. Я тоже слышал, что добраться не возможно.
МИТАРО. Но надежда умирает последней.

Сцена постепенно пустеет.

 

ЗАТЕМНЕНИЕ.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ.

Входит на сцену Фандо, толкая перед собой коляску где сидит Лис. Фандо останавливается.
ФАНДО. Что с тобой?
ЛИС. Я больна.
ФАНДО. Что я могу сделать, Лис?
ЛИС. Вытащи меня из коляски.

Фандо очень осторожно берет Лис и вытаскивает ее из коляски. До сих пор у Лис на ноге цепь, которой она привязана к коляске.
ФАНДО. У тебя что-нибудь болит?
ЛИС. Не знаю.
ФАНДО. Что у тебя за болезнь?
ЛИС. Не знаю.
ФАНДО. Вот это плохо. Если бы я знал, чем ты больна было бы все по другому.
ЛИС. Я очень плохо себя чувствую.
ФАНДО (очень грустно). Ты не умрешь!
ЛИС. Не знаю.
ФАНДО (ласкаво). Не умирай, пожалуйста.
ЛИС. Мне не здоровится. Я плохо себя чувствую, Фандо.
ФАНДО. Жаль, что уже нет мужчин под зонтом. Они много знают. Они бы наверняка тебя вылечили.
ЛИС. Но они неверно еще далеко. Ты шел очень быстро.
ФАНДО. Да, мы очень далеко ушли вперед. (Радостно.) И это несмотря на то, что мы одновременно вышли. Это потому, что мы с коляской.
ЛИС. Но мы опять на том же месте. Мы ни продвинулись ни на шаг.
ФАНДО. Какой ты нытик! Самое главное, что мы впереди.
ЛИС. Ты бежал слишком быстро. Поэтому я плохо себя чувствую. Я же тебе сказала.
ФАНДО (стесняется). Да, правда, Лис, извини меня.
ЛИС. Ты всегда просишь прощения, но никогда не слушаешь меня.
ФАНДО. Это правда, я плохо себя с тобой веду…

Пауза.
ЛИС. И еще ты всегда говоришь, что свяжешь цепью мне руки. Я думаю, что одной цепи достаточно.
ФАНДО. Я тебя не свяжу.

Пауза.
ЛИС. Ты никогда меня не слушаешь. Ты вспомни как иногда, когда я еще не была парализована, ты привязывал меня к кровати и бил меня ремнем.
ФАНДО. Я не думал, что это тебе мешало.
ЛИС. Я же тебе говорила. Сколько раз я тебе повторяла, что не могу терпеть боль, которую ты мне причиняешь!
ФАНДО. Лис, извини меня. Я больше не буду привязывать тебя к кровати, чтобы бить ремнем. Обещаю!
ЛИС. А потом ты настоял на том, чтобы прицепить меня цепью к коляс- ке. Я почти не могу двигаться.
ФАНДО. Это правда, Лис. Отчего же ты раньше не говорила?
ЛИС. Я всегда тебе говорю, но ты на меня не обращаешь внимания.
ФАНДО. Лис, не сердись на меня. Поцелуй меня.
ЛИС (покорно подставляет лицо). Ты думаешь, что этим можно все исп- равить?
ФАНДО. Ты меня мучаешь, Лис. (Подавленно. Молчание. Продолжает очень радостно.) Кого я поцелую в губки?
ЛИС. Это не шутки, Фандо.
ФАНДО. Лис, не ругай меня. Я хорошо знаю, что я виноват, но не ругай меня потому, что мне будет грустно.
ЛИС. Не думаю, что этим можно все исправить.
ФАНДО. Поцелуй меня, Лис.

Лис очень серьезная и неподвижная позволяет. Фандо ее крепко целует.

Забудь об этом и меня не заставляй вспоминать.

Молчание.
ЛИС. Ты вчера оставил меня голой на дороге, на всю ночь. Наверняка из-за этого я заболела.
ФАНДО. Я это сделал, для того чтобы тебя видели все мужчины, которые ходили по дороге… чтобы все видели какая ты красивая.
ЛИС. Было очень холодно. Я дрожала.
ФАНДО. Бедная, Лис!.. Но мужчины смотрели на тебя и были очень счастливы и наверняка потом ходили с хорошим настроением.
ЛИС. Мне было очень холодно и одиноко.
ФАНДО. Я был рядом с тобой. Ты не видела меня? И еще многие ласкали тебя, когда я их об этом просил.

Пауза.

Но я больше не буду, Лис. Потому, что вижу: тебе это не нравится.
ЛИС. Ты всегда так говоришь.
ФАНДО. Потому, что ты очень странная и не понимаешь, что я все делаю ради тебя.

Пауза. Вспоминая.

Ты была очень красивая, вся обнаженная, это было великолепное зрели- ще.
ЛИС. Но я очень переживала, и так каждый раз.
ФАНДО. Нет, Лис, как жаль, что у тебя нет моих глаз, чтобы посмот- реть на себя.
ЛИС. Фандо, я очень больна. Я очень плохо себя чувствую.
ФАНДО. Что я могу сделать, Лис?
ЛИС. Уже все бесполезно.

Пауза.

Я хочу чтобы ты всегда хорошо со мной обращался.
ФАНДО. Да, Лис. Я выполню.
ЛИС. Постарайся.
ФАНДО. Ладно, так и быть.

Пауза. Лис обращает внимание на непонятный предмет в кармане у Фандо.
ЛИС. Что ты носишь в кармане?
ФАНДО (как ребенок, которого поймали на гарячем. Пытается спрятать предмет). Вещь.
ЛИС. Скажи, что это такое.
ФАНДО. Нет, нет.
ЛИС (властно). Покажи мне, что ты прячешь.
ФАНДО. Это не что-то нехорошее.
ЛИС. Покажи мне, я говорю.

Фандо, стесняясь, вытаскивает из кармана наручники.

Видишь, наручники.
ФАНДО. Но я с ними ничего плохого не буду делать, только поиграю.
ЛИС. Видишь, только ждешь случая, чтобы надеть их на меня.
ФАНДО. Нет, Лис, я на тебя не надену.
ЛИС. Тогда брось.
ФАНДО (грубо). Нет. (Прячет наручники.)
ЛИС (почти плачет). Видишь, как ты со мной обращаешься?
ФАНДО (тронут). Лис, не плачь. Лис, я тебя очень люблю. Не плачь, Лис.

Лис его крепко обнимает.
ЛИС. Не оставляй меня, Фандо. Ты у меня один-одинешенек. Не обращай- ся со мной так жестоко.
ФАНДО (тронут). Какой я с тобой жестокий! Ты увидишь, что я буду с тобой хорошо обращаться!
ЛИС. Обними меня, Фандо. Обними меня.

Крепко обнимаются.

Я очень больна.
ФАНДО. Ты скоро поправишься и тогда мы поедем в Тар. Нам будет очень весело и я тебе подарю всех животных на земле, чтобы ты могла играть с ними: тараканов, жуков, бабочек, муравьев, жаб… И мы вместе споем, я буду играть на барабане каждый день.
ЛИС. Да, Фандо, мы будем счастливы.
ФАНДО. И мы будем дальше ехать в Тар.
ЛИС. Да, да, в Тар.
ФАНДО. Вдвоем.
ЛИС. Да, да, вдвоем.

Оба смотрят друг на друга.
ФАНДО. И когда приедем в Тар, будем по-настоящему счастливы.
ЛИС. Какой ты добрый со мной!
ФАНДО. Да, Лис, я все сделаю для тебя потому, что очень тебя люблю.

Фандо подходит к коляске и осторожно отвязывает барабан. Потом с уважением показывает его Лис.

Посмотри на барабан, Лис.
ЛИС. Какой красивый!
ФАНДО. Посмотри, какой он кругленький.
ЛИС. Правда, он кругленький.
ФАНДО. Он нужен мне только для того, чтобы петь для тебя песни.
ЛИС. Какой ты добрый!
ФАНДО. Когда мы приедем в Тар, будем очень счастливы и я придумаю новые песни для тебя.
ЛИС. Песенка про перо очень красивая.
ФАНДО (довольный). Это еще что. Я придумаю другие, намного лучше. Другие в которых речь идет не только про перо, а еще про… (Думает.) …про птичьи перья и еще про… орлиные перья и еще про… (Думает, но больше ничего не может придумать.) …и еще про…
ЛИС. И еще про периные рынки.
ФАНДО (рад). Да, да, и еще про периные рынки, и еще про… про… про… Да, и еще про перья.
ЛИС. Какие красивые песни! Какой ты добрый, Фандо!

Пауза. Вдруг Фандо вытаскивает наручники и пристально смотрит на них. Лис нервно:

Не мучай меня.
ФАНДО (жестоко). Почему ты думаешь, что я буду тебя мучать?
ЛИС (мягко). Не говори со мной таким тоном, Фандо.
ФАНДО (очень сердит, встает). Я всегда говорю с тобой таким тоном.
ЛИС. Что ты собираешься делать?
ФАНДО (грубо). Ничего.
ЛИС. Да, ты собираешься делать что-то плохое. Я это вижу.
ФАНДО (грубо). Ты опять начинаешь со своими штуками.
ЛИС (покорно). Я вижу, что ты хочешь надеть на меня наручники. Не делай этого, Фандо. (Всхлипывает.)
ФАНДО (резко). Не плачь.
ЛИС (старается не плакать). Нет, не буду плакать, но не надевай на меня наручники.
ФАНДО (раздраженно). Ты мне никогда не доверяешь.
ЛИС (ласкаво). Нет, я тебе доверяю. (Очень искренне.) Я верю!

Фандо делает несколько шагов между коляской и Лис. Она плачет.
ФАНДО (властно). Дай мне руки.
ЛИС. Не делай этого, Фандо, не надевай мне наручники.

Лис протягивает руки и Фандо нервно надевает ей наручники.
ФАНДО. Так лучше.
ЛИС. Фандо! (Очень грустно.) Фандо!..
ФАНДО. Я тебе надел для того, чтобы узнать можешь ли ты в них пол- зать. Давай, попробуй проползи!
ЛИС. Не могу, Фандо.
ФАНДО. Попробуй!
ЛИС. Фандо, не мучай меня.
ФАНДО (вне себя). Попробуй, тебе говорят! Ползи!

Лис пытается проползти, но у нее ничего не получается: скованные руки мешают ей.
ЛИС. Не могу, Фандо.
ФАНДО. Попробуй или будет хуже.
ЛИС (ласково). Не бей меня, Фандо, не бей меня.
ФАНДО. Попробуй, тебе говорят.

Лис еще раз пытается но не может.
ЛИС. Не могу, Фандо.
ФАНДО. Попробуй еще раз.
ЛИС. Не могу, Фандо. Оставь меня. Не мучай меня.
ФАНДО. Попробуй или будет хуже тебе.
ЛИС. Не бей меня. Не вздумай бить меня ремнем.
ФАНДО. Попробуй!
ЛИС. Не могу.

Фандо подходит к коляске и вытаскивает ремень.
ФАНДО. Попробуй или буду бить.
ЛИС. Не бей меня. Я больна.

Фандо сильно бьет Лис.
ФАНДО. Ползи.

Лис делает еще одну попытку и ей удается проползти чуть-чуть. Фандо возбужденный смотрит на нее.
ЛИС. Не могу больше.
ФАНДО. Еще! Еще!
ЛИС. Не бей меня больше.
ФАНДО. Ползи!

Фандо опять бьет Лис. Лис с трудом ползет. Неожиданно, движением рук Лис случайно пробивает дырку в барабане. Злобно:

Ты испортила барабан! Ты испортила барабан!

Фандо бьет Лис. Она падает без сознания. Изо рта течет кровь. Фандо сердито берет барабан и чуть в стороне от Лис пробует его исправить. Лис лежит без движения посреди сцены. Руки у нее на груди. Дол- гое молчание. Фандо работает. Входят трое мужчин с зонтом. Они подходят к женщине. Они с большим вниманием осматривают ее, ходят вокруг. Фандо занят ремонтом барабана, не замечает их. Они его также не замечают.
МИТАРО. Смотри, что у нее на руках.
НАМУР (поднимает ее руки, чтобы лучше рассмотреть). Это наручники.
МИТАРО. Красиво смотрятся, правда?
НАМУР. Не очень.
МИТАРО. Ты всегда выступаешь против моего мнения!
ТОСО (перебивает, спокойным тоном). У нее кровь на губах.

Митаро и Намур тщательно осматривают губы Лис.
МИТАРО. Да, в самом деле.
НАМУР. Это действительно странно.

Намур держит ее губы, используя свои пальцы как щипцы, открывает ей рот. Митаро засовыва- ет палец в рот Лис. Потом вытаскивает и нюха- ет его.
МИТАРО. Пахнет кровью.
НАМУР. Как все это странно!

Митаро своими пальцами трогает зубы Лис.
МИТАРО. Смотри какие у нее зубки. Какие твердые!
НАМУР. Зубы всегда твердые.

Митаро вытаскивает пальцами язык Лис наружу.
МИТАРО. Смотри какой красивый язык. Какой мягенький!
НАМУР. Языки всегда такие.
МИТАРО. Ты всегда должен сказать последнее слово.

Митаро и Намур перестают копаться во рту Лис. Смотрят внимательно на ее колени.

Какие колени!
НАМУР. Как и все.

Митаро ласкает пальцами колени Лис.
МИТАРО. Смотри, какая здесь ямка.

Намур трогает ямку, пока Тосо слушет сердце у Лис.
ТОСО (холодным тоном). Она мертва.
МИТАРО. Ты как всегда начинаешь.
ТОСО (холодно). Она мертва потому, что не слышно сердца.
МИТАРО. Правда?
ТОСО. Кроме того, она не дышит.

Намур прикладывает ухо к груди Лис.
НАМУР. Это правда, сердца не слышно.
МИТАРО. Значит, она мертва?
ТОСО. Без сомнения.
НАМУР. Нужно сказать Фандо.
МИТАРО. Конечно.

Намур и Митаро подходят к Фандо. Он активно работает. Пробует зашить барабан.
НАМУР (к Фандо). Послушай, Лис мертва.
ФАНДО (потрясен). Лис умерла?
НАМУР. Да.

Фандо подходит к Лис. Смотрит на нее с уважением. Подходит к ней очень грустный. Обнимая немного приподнимает ее. Голова Лис падает назад. Фандо ничего не говорит. Трое мужчин с зонтом молча стоят. Они снимают шляпы. Фандо очень осторожно кладет ее на пол. Фандо почти плачет. Вдруг он прикладывает лоб к ее животу. Хотя ничего не слышно, он наверняка пла- чет.

ЗАТЕМНЕНИЕ.

ПЯТАЯ КАРТИНА.

На сцене трое мужчин с зонтом.
МИТАРО. Он ей обешал, что когда она умрет он будет ходить каждый день к ее могиле с цветком и с собакой.
НАМУР Нет, не так. Случилось, что она сказала, что хотела покончить с собой а он ответил, что это лучшее что она могла сделать. Потом оказа- лось, что оба мужчины и она убили продавца билетов, чтобы доплатить сумму за трехколесный велосипед. Тогда они пошли купить бутерброды с анчоусами и заплатить, но пришли полицейские, и хотя они это сделали не из плохих намерений, их забрали.
МИТАРО. Да, я помню, что один из них все время спал и говорил, что не хочет думать потому, что это скучно и, что тогда его друг сказал ему, что было бы лучше думать об анекдотах. А он ответил, что не знал…

Думает.

Но это уже другая история. Я говорил об истории мужчины, который та- щил в Тар коляску с парализованной женщиной. Помню, что он сказал ей, что слышал, что добраться в Тар очень трудно, но они попробуют. Но потом он сказал, что когда они приедут, он придумает много красивых песен, наподо- бие песни про перо, чтобы исполнять их на барабане и вот тогда они обня- лись.
НАМУР. Нет. Тогда она узнала, что у него в кармане наручники, чтобы надеть на нее. Он сказал, что это только вещь, но не бросил их. Тогда она очень расстроилась и сказала, что…
МИТАРО. Нет, нет, ты все путаешь. Ты забываешь и все путаешь. Случи- лось, что потом пришел полицейский, которого было трудно понять, и сказал старику с флейтой, что он не понимал потому, что он полный дурак. А он рассердился.

Пауза.

А потом уже пришли те двое мужчин. Один, который играл на фисгармо- нии, а другой на пишущей машинке.
НАМУР. Ах! Да, я хорошо помню. Они были на кладбище для автобусов. У них была очень печальная жизнь потому, что они не могли поменять свои инструменты.
МИТАРО. Да, они могли.
НАМУР. Но это было позже. И еще очень скоро пришел один очень умный мужчина и показал им все, что знал. А они обалдели. (Поправляясь.) Но пе- ред этим произошел весь этот спор мужчин с зонтом о том нужно ли было принимать меры предосторожности.
МИТАРО. Нет, нет. Тогда случилось, что она и он стали играть в мыс- лителей. Но он не знал, какую позу принять и от этого мыслитель из него не получался. А когда она показала ему какую позу принять, он только и думал, что о своей близкой смерти.
ТОСО. Случилось, что он жил с матерью. А она хотела, чтобы он оста- вил ее дома и чтобы добиться этого она его очень плохо кормила: чечевицей в воде и крутое яйцо на ужин. Он заболел кистой и его мать продолжала плохо его кормить, поэтому он заболел чахоткой, но потом все его обвиняли потому, что когда он сказал брату, что делала его мать его брат не только не поверил, а сказал, что он не благодарный сын и не имеет права так го- ворить о матери. Тогда он ему рассказал как мать мучила отца, который си- дел в тюрьме, пока он не сошел с ума. Хотя уже директор тюрьмы попросил ее, чтобы она не писала ему такие письма. Потом оказалось, что сын не знал на самом деле виновата ли мать в том, что он заболел и что отец со- шел с ума. А тогда мучился потому, что говорил, что все не понятно и, что все его прежние мысли были не такие ясные как он раньше думал…

Намур и Митаро следили за словами Тосо, показывая свое недовольство.
НАМУР (перебивает). А это тут при чем?
МИТАРО. Ты понимаешь, что всегда мешаешь нам?

Тосо молчит.
НАМУР. Невозможно его терпеть.
МИТАРО. Мы не должны на него больше обращать внимания. Как будто он не существует.
НАМУР. На чем мы остановились?
МИТАРО. Я тебе говорил, что он ей обещал ходить к ее могиле с цвет- ком и собакой.
НАМУР. Нет, это было раньше. Я тебе рассказывал как девушка грусти- ла когда видела, что он не умеет изображать ослика. Даже с хвостом…
МИТАРО. Да, вот именно. Она грустила.

Думает.

Но случилось, что она приподняла юбку, чтобы привлечь продавца биле- тов. И тогда мужчина приблизился к ним и его убили прыгая через стенку.
НАМУР. Нет, ты что. Случилось, что они не знали какой метод найти, чтобы навести порядок и они волновались потому, что она говорила, что ес- ли они найдут плохой план она скажет ни о чем не думая. А тогда он думал о том, что лучше все померять.

Входит Фандо с цветком и собакой на поводке. Мужчины с зонтиком молчат и следят за ним взглядом пока он проходит через сцену ниче- го не говоря, не останавливаясь и очень мед- ленно. (Кажется, что он очень устал.)

Пойдем проведем его.
МИТАРО. Да.
ТОСО. А когда мы поедем в Тар?
НАМУР. Сначала нужно его провести. Потом мы отправимся в четвером.
МИТАРО. Да, все вместе.

Трое мужчин под зонтиком ходят за Фандо. Посредине сцены останавливаются и снимают свои шляпы. После этого продолжают. Выходят.

 

ЗАНАВЕС.

Ноябрь-декабрь 1955г. (Мадрид, Париж).
Перевод на русский язык Июнь-октябрь 1994г.

Выполнен по изданию Fernando Arrabal: Fando y Lis. Guernica. La bicicle- ta del condenado. Alianza Editorial, S.A., Madrid, 1986.

Posted in დრამატურგია | Tagged | Leave a comment

Юкио Мисима: Ее высочество АОИ

Юкио Мисима

Ее высочество АОИ

Из цикла «Современные пьесы для театра Но».
Перевод:Елена Байбикова

Язык оригинала: Японский

Традиционный японский театр Но, у истоков которого храмовые представления и народные празднества, окончательно сформировался как самостоятельный жанр в ХIV веке. Основоположниками этого жанра были Канъами Киёцугу (1333-1384) и его сын Дзэами Мотокиё (1363-1443).

В пьесах классического Но обычно было не более пяти персонажей.  Представление одной пьесы длилось около часа и оканчивалось продолжительным танцем – кульминацией всей театральной постановки. Хор и музыкальный аккомпанемент усиливали драматический эффект в переломных моментах представления.

Классическая пьеса театра Но состоит из двух частей. В первой части персонаж предстает перед зрителем в непритязательном образе старухи, рыбака, крестьянина и т. п., а во второй – уже в своем настоящем обличье, в образе прекрасной девушки или отважного воина. Часто персонажами пьес Но бывают духи и призраки, жаждущие отмщения и/или успокоения.

В ХVII веке кукольный театр Бункару и театр Кабуки потеснили последователей Дзэами, и мало-помалу Но окончательно потерял былую популярность. Однако Но существует и по сей день, соседствуя с другими видами театрального искусства.

Многие известные японские писатели пробовали свои силы в этом классическом жанре, но из современных писателей подлинного успеха на этом поприще удалось достичь только Юкио Мисиме – его пьесы для театра Но привлекли внимание к классическому японскому театру.

Цикл “Современные пьесы для театра Но” был написан Мисимой между 1950-м и 1955 годом. Вошедшие в него пять произведений – в некотором роде переложения классических пьес Но.

Классическая пьеса “Аои-но-уэ” (“Ее высочество Аои”), написанная Дзэами, является инсценировкой одной из глав романа “Гэндзи Моногатари” (“Сказание о принце Гэндзи”), созданного в Х веке. Эта пьеса повествует о том, как жена Гэндзи – принцесса Аои – погибает, замученная призраком придворной дамы (японск. рокудзё). Принц Гэндзи, который не является персонажем классической пьесы, представлен у Мисимы как Хикару – сияющий (японск. хикару), один из эпитетов легендарного принца.

Пьеса “Ее высочество Аои” (1954) шла вместе с остальными пьесами цикла в 1955 году в токийских театрах, а в 1956 году была положена на музыку и исполнена как опера.

Действующие лица:

Я с к о  Р о к у д з ё.

Х и к а р у   В а к а б а я с и.

А о и  – жена Хикару.

М е д с е с т р а.

Поздний вечер. Больничная палата. Чуть в глубине сцены стоит кровать Аои. Слева большое окно, тяжелые шторы задернуты. Справа – дверь. Аои спит.

Х и к а р у (необыкновенно красивый молодой человек. Прямо в плаще заходит в палату. Его сопровождает медсестра. Он опускает на пол дорожную сумку. Вполголоса обращается к сестре). Как сладко она спит.

М е д с е с т р а. Спит как младенец.

Х и к а р у. Ничего, если я буду говорить погромче?

М е д с е с т р а. Ну, если не очень громко, то ничего страшного. Снотворное уже подействовало.

Х и к а р у (подходит к кровати, всматривается в лицо Аои). Она выглядит такой умиротворенной.

М е д с е с т р а. Да-да, сейчас ее ничто не беспокоит.

Х и к а р у. Что значит “сейчас”?

М е д с е с т р а. Ну-у… Знаете, ближе к полуночи…

Х и к а р у. Ее мучают кошмары?.. Скажите, она сильно страдает?

М е д с е с т р а. Ужасно!

Х и к а р у. Боже мой… (Наклоняется, читает больничную карточку, прикрепленную к кровати Аои.) …Аои Вакабаяси. Госпитализирована двенадцатого числа, в двадцать один ноль-ноль… Ясно… (Сестре.) А я могу где-нибудь здесь переночевать?

М е д с е с т р а (указывая направо несколько в глубь сцены). Соседняя палата свободна.

Х и к а р у. А там постелено?

М е д с е с т р а. Да, все уже готово. Вы прямо сейчас хотите лечь?

Х и к а р у. Нет, чуть погодя. (Садится на стул, закуривает.) …Вот ведь как бывает – срочная командировка, работа в самом разгаре, и тут я узнаю о ее болезни. Все вокруг твердят “не волнуйся”, “у нее ничего серьезного”. Но разве человека могут положить в больницу, если у него ничего серьезного?..

М е д с е с т р а. А у вашей жены в прошлом уже бывали подобные приступы?

Х и к а р у. Ну, вообще-то это уже не первый случай… Просто так получилось, что на этот раз я был в отъезде – деловая поездка, сами понимаете. Мне пришлось все в спешке заканчивать, и вот наконец-то сегодня утром я смог выехать сюда… Издалека все выглядит намного страшнее, и я очень волновался.

М е д с е с т р а. Ах, как вы правы.

В этот момент глухо, с легким потрескиванием звонит телефон, который стоит на тумбочке возле кровати.

Х и к а р у (снимает трубку, прикладывает ее к уху). Ни звука.

М е д с е с т р а. Он всегда звонит именно в это время…

Х и к а р у. По-моему, он сломан. Собственно говоря, что вообще делает телефон в больничной палате?

М е д с е с т р а. В нашей больнице в каждом помещении установлен телефонный аппарат.

Х и к а р у. И часто находятся желающие поговорить с больными?

М е д с е с т р а. У нас не хватает персонала, и телефоны установлены для того, чтобы пациенты могли в случае необходимости вызвать медсестру по внутренней линии. Кроме того, если, например, пациент хочет почитать книгу, он может напрямую связаться с книжной лавкой и сделать заказ. Правда, для этого нужно подождать соединения через коммутатор. Наши диспетчеры работают круглосуточно – в три смены, по восемь часов каждая. Впрочем, в палатах у таких “абсолютно спокойных” пациентов телефон отключен.

Х и к а р у. А моя жена, она разве не относится к “абсолютно спокойным”?

М е д с е с т р а. Ваша жена во сне машет руками, стонет, ворочается с боку на бок. Простите, конечно, но уж спокойной ее никак не назовешь.

Х и к а р у (с возмущением). Знаете что, в вашей больнице…

М е д с е с т р а (перебивает). В нашей больнице мы не несем ответственности за сны пациентов!

Пауза. Молчание затягивается, и молоденькая медсестра приходит в необъяснимое волнение.

Х и к а р у. Вы чем-то взволнованы?

М е д с е с т р а. Взволнована? Возможно. Но это вовсе не из-за того, что вы мне нравитесь.

Х и к а р у (натянуто смеется). Чем дальше в лес, тем больше дров. Какая-то странная у вас здесь больница.

М е д с е с т р а. По правде говоря, вы такой красавец… Вылитый принц Гэндзи. Знаете, здесь у нас с дисциплиной очень строго. Медсестры – все без исключения – лечатся у психоаналитика, чтобы избавиться от скрытых сексуальных комплексов. (Разводит руки в стороны.) От всех до единого! Заведенный порядок таков, что мы можем удовлетворять свои потребности, по мере их появления. Завклиникой и молодой главврач – известные специалисты по этим вопросам. В случае необходимости они выписывают нам лекарство. Лекарство называется “секс”. После того как мы его примем, у нас не возникает никаких проблем.

Х и к а р у (поражен до глубины души).  Ну и ну!

М е д с е с т р а. Поэтому я прекрасно понимаю, что происходит с вашей женой. Все ее кошмары – следствие скрытых сексуальных комплексов. Если она пройдет курс лечения у психоаналитика, все эти комплексы исчезнут. А пока что мы ей даем снотворное.

Х и к а р у. Так значит под воздействием этого снотворного моя жена…

М е д с е с т р а. Ну да! (В еще большем волнении.) Именно поэтому я никак не могу добиться… понимания, что ли. Никто не желает меня понимать: ни сам пациент, ни его родственники – извините, я не хотела вас обидеть, – ни те, кто приходят навещать больного. Разве не так? Все мы лишь привидения. Призраки своего собственного либидо. И тот, кто является сюда каждый вечер навещать вашу жену, – тоже не исключение.

Х и к а р у. Каждый вечер? Сюда? Навещать мою жену?

М е д с е с т р а. Ой, проговорилась. Да, в общем-то каждый вечер. С тех самых пор, как ваша жена попала в больницу. Очень занятой человек, всегда приходит поздно вечером – говорит, что днем катастрофически не хватает времени. Вообще-то мне было строго-настрого запрещено об этом упоминать, но я как-то незаметно для себя…

Х и к а р у. А этот ночной гость, он мужчина или…

М е д с е с т р а. Можете не волноваться – женщина. Очень красивая женщина средних лет. Кстати, она должна вот-вот появиться. Каждый раз я пользуюсь ее присутствием и ухожу немного отдохнуть. Честно говоря, мне не очень нравится находиться с ней рядом, я сразу чувствую себя какой-то подавленной, уж не знаю отчего.

Х и к а р у. А как она выглядит?

М е д с е с т р а. Она со вкусом одета. В стиле обеспеченных буржуа. Вы ведь знаете, что в буржуазных семьях сексуальная свобода подавляется наиболее жестоко… Ну, как бы там ни было, вы ее сейчас сами увидите. (Идет к окну, отодвигает штору.) …Только взгляните. Почти во всех окнах уже погас свет. Фонари по обе стороны улицы вытянулись в две четкие линии – одна напротив другой. Настало время страсти. Час взаимной любви, час взаимной ненависти, час жестокой битвы… Заканчивается дневная борьба за существование, и начинается ночная война. Кровопролитная, она уносит еще больше жизней, но приносит и забытье. Гулко звучат ночные горны, возвещающие начало сражения. Женщины истекают кровью, умирают и раз за разом возрождаются вновь. На поле брани всегда, перед тем как начать жить, ты должен единожды умереть. Воюющие женщины и мужчины украшают свое оружие траурными лентами. Нет в мире ничего белее их воинских флагов. Но флаги эти втаптываются в грязь, попираются и не раз окрашиваются в цвет крови. Барабанщик бьет в барабан. В барабан сердец. В барабан чести и бесчестья. Замечали ли вы, как нежно дыхание идущих на смерть? Выставив напоказ свои раны, свои кровоточащие смертельные раны, они с гордостью идут на собственную погибель. Некоторые мужчины перед тем как умереть мажут свои лица грязью. Их позор будет им наградой. Взгляните! Нет ничего удивительного в том, что нигде не видно света. Раскинувшиеся там внизу, насколько хватает глаз, – это не дома, это стоят могилы! Никогда, никогда больше свет луны не ляжет на эти мраморные плиты, не прольется на эти грязные, прогнившие надгробья… Мы, медсестры, по сравнению с ними просто ангелы. Мы возвышаемся над миром любви, над миром страсти. То, что время от времени происходит с нами в постели, – это элементарные химические изменения, только и всего. Мир нуждается в таких больницах, как наша. Заведующий клиникой не устает об этом говорить… Ах, вот и она! Вот она! Всегда на одной и той же машине. Знаете, такие широкие авто серебряного цвета. Сейчас она на полном ходу подъедет к больнице и остановится напротив дверей. Вот, посмотрите. (Хикару подходит у окну.) Как и всегда, она сначала едет по виадуку, а потом – вот, видите? – делает разворот… и через секунду она уже  прямо у главного входа. Вот открылась дверца… И вы меня извините, но я пойду. Спокойной ночи. (Поспешно выходит через дверь в правом углу сцены.)

 

Пауза. Снова глухо, но настойчиво звонит телефон. Пауза. В ту же дверь, через которую только что вышла медсестра, заходит призрак Яско Рокудзё. На ней роскошное кимоно. Руки в изящных черных перчатках.

Х и к а р у. Госпожа Рокудзё? Какая неожиданность.

Я с к о. А… Хикару. Сколько лет, сколько зим.

Х и к а р у. Значит, вы и есть та самая таинственная ночная гостья?

Я с к о. Тебе уже рассказали? А кто, если не секрет?

Хикару молчит.

Я с к о. Наверное, медсестра. Какая она болтливая. Но, откровенно говоря, я приходила сюда не совсем в гости. Зная, что ты в отъезде, я каждый вечер, чтобы восполнить твое отсутствие, приносила Аои букет.

Х и к а р у. Букет?

Я с к о (разводит руками). Ты удивлен – я пришла с пустыми руками. Но мой букет невидим. Это букет страданий. (Делает вид, что кладет букет в изголовье Аои.) Я кладу его в изголовье, и вот почки лопаются, высвобождая серые лепестки. Тут и там среди листьев вырастают частоколом шипы – страшное зрелище. Распустившиеся цветы источают зловоние, которое в конце концов наполняет всю комнату, и тогда – гляди! – лицо больной, такое умиротворенное, вдруг искажается гримасой. Ланиты ее пылают, и вся она содрогается от ужаса. (Несколько раз проводит руками над лицом спящей.) Бедная Аои: ей снится, что лицо ее стало безобразным. Во сне она подходит к зеркалу, но вместо прекрасного своего лица видит лицо старухи, испещренное морщинами. А вот я касаюсь руками ее нежного горла (прикасается к горлу Аои), и ей снится, что она болтается в петле. Кровь приливает к лицу. Руки и ноги тяжелеют. Дыхание прерывается…

Х и к а р у (в панике отталкивает Яско от кровати). Что вы делаете с Аои?!

Я с к о (отходит от кровати. Издалека, очень нежно). Я приношу ей страдания.

Х и к а р у. Придется вам напомнить, что Аои моя жена. Ваше присутствие здесь совершенно излишне. Прошу вас, уходите.

Я с к о (медовым голосом). Не уйду.

Х и к а р у. Какая наглость…

Я с к о (приблизившись, ласково берет Хикару за руку). А ведь я сегодня пришла только для того, чтобы увидеться с тобой.

Х и к а р у (отдергивает руку). У вас ледяные пальцы.

Я с к о. Ну конечно, ведь они бескровны.

Х и к а р у. А эти перчатки?

Я с к о. Если тебе не нравятся мои перчатки, я охотно расстанусь с ними на некоторое время (снимает перчатки, кладет их возле телефона)… Как бы то ни было, я пришла сюда по делу. По очень важному, я бы даже сказала неотложному делу. Надеюсь, ты не думаешь, что мне доставляет удовольствие разъезжать туда-сюда по ночному городу? Кстати, раз уж речь зашла о ночи… (Смотрит на наручные часы.) Уже начало второго. Слушай по ночам тело приобретает полную свободу, которой ей так не хватает днем. Люди, предметы – все погружается в сон. Взгляни вокруг – эти стены спят. Спит тумбочка, спит дверь. Оконные стекла – и те заснули. А заснув, покрылись невидимыми трещинами. Трещины эти настолько широки, что пролезть в них не составит никакого труда. Ты можешь пройти сквозь стену, даже не заметив ее. Скажи, что такое, по-твоему, ночь? Ночь – это гармония. Ночью все существует в мире и согласии, а днем – вспомни, как жестоко свет воюет с тенью. Не-ет. Ночью все иначе. После захода солнца ночь, народившаяся в доме, покидает родные стены и берет под руку ночь уличную, потому что обе они суть одно и то же, и нет между ними различий. Ночной воздух так и кишит тайными заговорщиками – ненависть в сговоре с любовью, боль – с радостью. Крепко держатся они друг за друга, и, должно быть, недаром в ночной темноте убийца молодой женщины испытывает особенную нежность к своей жертве… (Смеется.) Ну что ты с меня глаз не сводишь? Удивляешься тому, как я постарела за это время?

Х и к а р у. Вы дали мне клятву, что в этой жизни мы больше не встретимся.

Я с к о. Мне кажется, тогда ты был рад услышать от меня клятву. А потом ты женился на Аои (диковато косится на спящую), на этой хилой, вечно больной женщине. (Потерянно.) Что до меня, то я с тех пор потеряла сон. Каждый вечер мучаюсь – не могу заснуть. А даже если все-таки засыпаю – не сплю. Не сплю ни секунды вот уже сколько ночей подряд.

Х и к а р у. Неужели вы сюда ехали, чтобы пожаловаться мне на свою тяжелую жизнь? Хотите, чтобы я вас пожалел?

Я с к о. Сама не знаю, зачем я сюда ехала. Иногда, мне кажется, что больше всего на свете я хочу тебя убить. И когда я думаю об этом, мне хочется, чтобы ты – уже мертвый – пожалел меня. Я существую в центре чувственного вихря одновременно с мириадами разнообразных чувств. Тебя не удивляет, что я соседствую со всеми этими тончайшими материями? Что я – это они?

Х и к а р у. Я не понимаю, о чем вы.

Я с к о (неожиданно приближаясь, заглядывает Хикару в лицо). Поцелуй меня, прошу!

Х и к а р у. Прекратите!

Я с к о. Ах, твои прекрасные брови, твои ясные, сводящие с ума глаза, твой мраморный нос, твои…

Х и к а р у. Прекратите!

Я с к о. …твои губы (неожиданно целует Хикару в губы).

Х и к а р у (отшатывается). Оставьте меня!

Я с к о. Когда мы поцеловались в первый раз, ты точно так же отпрянул, как молодой олень.

Х и к а р у. Быть может, и так, но это вовсе не значит, что я вас любил. Мне просто было интересно, как бывает интересно любознательному ребенку. А вы воспользовались моей юношеской непосредственностью. И теперь, я надеюсь, вам ясно, какую цену должна заплатить женщина, сыгравшая однажды на мужском любопытстве.

Я с к о. Значит, ты меня нисколько не любил? Раньше ты не говорил мне об этом. Оказывается, ты меня всего лишь исследовал. По крайней мере, ты теперь так считаешь. Ах, как мило! Пожалуйста, продолжай и дальше придерживаться этой линии.

Х и к а р у. Я уже не мальчик. Неужели у вас нет ни капли стыда? Вот прямо перед вами спит моя жена, видите?

Я с к о. Мне нечего стыдиться, я пришла сюда по делу.

Х и к а р у. По какому делу?

Я с к о. Чтобы получить твою любовь.

Х и к а р у. Госпожа Рокудзё, вы в своем уме?

Я с к о.  Вообще-то меня зовут Яско.

Х и к а р у. Я не обязан называть вас по имени.

Я с к о (неожиданно опускается на колени. Крепко обнимает стоящего перед ней Хикару, утыкается в него лицом). Умоляю, не будь таким холодным!

Х и к а р у. Где же ваша прежняя гордость? Порастерялась? (В сторону.) Странное чувство, словно она и не человек вовсе. Ноги как будто отнялись – не пошевелить.

Я с к о. А у меня ее никогда и не было.

Х и к а р у. Жаль, что вы мне сразу об этом не сказали – может быть, наши отношения и продлились бы несколько дольше…

Я с к о. Ну, это ты сам виноват – не заметил. Не сумел прочесть в моих глазах, как давно я лишилась гордости… Так знай! Высокомерие. Это из-за него теряют женщины свою гордость. Потому-то каждая женщина и хочет стать королевой – у королевы самый большой запас гордости, впрочем и потери ей предстоят большие… Боже мой, твои колени! Они будут мне холодной, жесткой подушкой.

Х и к а р у. Яско…

Я с к о. На этой подушке я бы смогла наконец-то заснуть. Холодная, жесткая – такая подушка никогда не согреется, как та, другая, которая становится теплой, стоит мне положить на нее голову. Ночь напролет я ищу щекой холодное место – все переворачиваю и переворачиваю нагретую подушку – и вот уже светает… Человек, научившийся ходить босым по раскаленному песку пустыни, не сможет пройти по моей подушке.

Х и к а р у (потеплевшим голосом). Ну же, успокойтесь. Меня так легко разжалобить.

Я с к о. Все ясно! Ты и на Аои женился из жалости!

Х и к а р у (отталкивает Яско). Досужие домыслы! (Садится на стул. Яско ползком следует за ним, утыкается лицом в колени.)

Я с к о. Не бросай меня.

Х и к а р у (закуривает). Да я вас уже давным-давно бросил.

Я с к о. Неправда! Ты меня до сих пор любишь.

Х и к а р у. Вы приехали, чтобы это со мной обсудить? (Язвительно.) А то давеча вы сказали, что явились сюда мучить Аои…

Я с к о (меланхолично). Я хотела убить сразу двух зайцев. Пожалуйста, дай мне сигарету.

Хикару достает сигарету из пачки. Внезапно Яско выхватывает дымящуюся сигарету из его губ. Затягивается. Хикару не остается ничего другого, как достать из пачки новую сигарету.

Х и к а р у (закуривает). Знаешь, я тогда не находил себе места. Кидался из стороны в сторону, как неприкаянный. Я мечтал о тяжелых оковах. Мечтал о том, чтобы меня заперли в клетке. И ты стала мне клеткой. Но когда я вновь захотел свободы, твоя клетка оказалась запертой.

Я с к о. Да, я помню твои глаза, вопиющие об освобождении. Вырваться из клетки, в которой я тебя заперла, сбросить оковы, которыми я тебя опутала, – вот о чем кричали твои глаза. И мне радостно было видеть, как ты рвешься на свободу. Именно тогда я полюбила тебя по-настоящему… Стояла ранняя осень. Я отдыхала в своем загородном доме, в один из дней ты приехал навестить меня… В тот день я встретила тебя на яхте – ты ждал меня на пристани прямо возле железнодорожной станции. На небе не было ни облачка. Мачта нежно поскрипывала. Яхта…

Х и к а р у (подхватывает). Белый парус…

Я с к о (неожиданно резко). Разве тебе не противно, что мы вспоминаем это вместе?

Х и к а р у. Я бы не сказал, что мы вспоминаем, просто мы случайно тогда оказались в одном и том же месте в одно и то же время.

Я с к о. По крайней мере, мы с тобой были вместе на плывущей по озеру яхте. Парус над нашими головами хлопал, то наполняясь ветром, то опадая. Ах, если бы он снова оказался здесь, над нами!

Х и к а р у (подходит в окну, вглядывается вдаль). Что это там? Уж не парус ли?

Я с к о. Он здесь! Он здесь!

Раздаются пугающие звуки диковатой музыки. Справа на сцену вплывает огромный яхтенный парус. Он плавно и величаво, как лебедь, движется по сцене. Подплывает к Яско и Хикару. Останавливается между ними и кроватью, закрывая наподобие экрана кровать, на которой спит Аои, от них обоих и от зрительного зала. Дальнейшая сцена разыгрывается на палубе яхты.

Я с к о. Сегодня озеро особенно полноводно.

Х и к а р у. Какой приятный вечер.

Я с к о. Ты ведь никогда не был в моем загородном доме, не так ли? Смотри вон туда, на тот берег. У самого подножья горы сейчас покажется крыша, прямо за рощей. Вот уже видно серо-зеленую черепицу. Ночью по округе рыщут лисицы, и слышно, как они воют в горах позади дома. Ты слышал, как воют лисицы?

Х и к а р у. Ни разу.

Я с к о. Сегодня ночью обязательно услышишь. А еще ты услышишь предсмертный вопль глупой тетерки, попавшейся в цепкие лисьи когти. Услышишь, как хрустит нежное птичье горло под острыми зубами.

Х и к а р у. Не хочу я этого слышать.

Я с к о. Я уверена, что тебе понравится мой сад. По краям лужайки весной вырастает омег, и сад наполняется его прелестным ароматом. Во время июньских затяжных дождей все клумбы залиты водой, и если пройти по затопленному саду, то в оставленных следах всплывают цветы гортензии. Ты видел когда-нибудь плавучую гортензию?.. А осенью в приозерных камышах порхают прозрачные стрекозы. Пролетая над озером, они слегка касаются воды, словно катятся по льду на санках.

Х и к а р у. Кажется, я вижу твой дом. Вон там, что ли?

Я с к о. Да-да, серо-зеленая крыша. На закате в лучах заходящего солнца мой дом виден особенно хорошо. Закат полыхает в окнах, отсвечивает в черепице – и эти блики, как свет маяка, указывают путнику дорогу. (Пауза.) Почему ты молчишь? Скажи хоть слово.

Х и к а р у (нежно). Не нужно слов.

Я с к о. Ах, твои речи – чудодейственный бальзам. Они исцеляют самые тяжелые раны. Твой голос – самое лучшее лекарство… Но я-то хорошо тебя знаю. Исцелив одну рану, ты наносишь другую, еще более жестокую. Такой уж ты человек – сначала лечишь, потом калечишь. Никаких лекарств, никаких чудес… Я прекрасно все понимаю. Я уже старая. Если меня поранить, рана будет заживать долго, не то что у молодой. Чем нежнее ты говоришь, тем мне страшнее: как же ты меня изувечишь после этого волшебного лекарства? Теперь-то я знаю, что было бы лучше услышать от тебя какую-нибудь грубость…

Х и к а р у. Похоже, ты решила, что в любом случае страданий тебе не избежать.

Я с к о. Так же естественно, как день сменяется ночью, счастье сменяется страданьем.

Х и к а р у. Я не думаю, что у меня есть способность делать людей несчастными.

Я с к о. Ты не веришь мне потому, что ты молод. Между тем в одно прекрасное утро ты проснешься, ничего не подозревая, пойдешь выгуливать своего пса и вдруг почувствуешь, что причиняешь страдания почти каждой встречной женщине. Ты поймешь, что сам факт твоего существования заставляет страдать неисчислимое количество женщин. Ты можешь сделать вид, что не замечаешь их, но они – как ни стараются, как ни отводят глаза – все время видят перед собой твой образ. Ты подобен замку, вознесшемуся над распростертым внизу городом.

Х и к а р у. Ладно, давай поговорим о чем-нибудь другом.

Я с к о. Ну давай о другом, хотя я счастлива, что до сих пор не потеряла вкус к подобным разговорам.

Х и к а р у. Отсюда твой дом виден как на ладони: я вижу ставни второго этажа, вижу балконные перила, кажется, они сделаны из дерева… Похоже, дом пуст.

Я с к о. Да, в доме никого. Было бы здорово прожить в нем с тобой всю жизнь до самой смерти.

Х и к а р у. Ну ты скажешь тоже – “до самой смерти”: никто не знает, когда мы умрем. Может быть, по нелепой случайности мы умрем уже завтра. Вот тебе пример – яхта переворачивается…

Я с к о (перебивает). Яхта переворачивается – глупости какие! Стала бы я покупать тебе яхту, которая может так легко перевернуться.

Х и к а р у (раскачивает мачту). Сейчас ты увидишь, как она перевернется.

Яско обвивает Хикару руками. Он заключает ее в свои объятия.

Г о л о с  А о и (еле слышно, издалека). Спасите! Спасите!

Аои, чуть приподнявшись на кровати, протягивает, как при молитве, руки. Ее тень падает на парус, как на экран.

Х и к а р у. Мне кажется, я только что слышал чей-то голос.

Я с к о. Вряд ли это был голос, наверное, лисий вой. Днем он доносится с гор и долго еще скользит, подхваченный эхом, над тихим озером.

Х и к а р у. И правда, похоже на вой… Все, больше ничего не слышно.

Я с к о. А ты задумывался о том, что бы произошло, если бы рядом с тобой оказалась не я, а другая женщина?

Х и к а р у. Да нет, как-то не приходилось.

Я с к о. Знаешь, я иногда задаю себе вопрос: почему в нашем мире у каждой вещи есть левая и правая сторона? Сейчас я справа от тебя. А это значит, что твое сердце далеко-далеко, на той стороне. Если же я перейду на левую сторону, то не увижу твой правый профиль.

Х и к а р у. Ну, значит, мне остается только превратиться в газ и испариться.

Я с к о. Хорошо бы… Когда я справа от тебя, я волнуюсь о том, что происходит слева – мне все время кажется, что там кто-то есть.

Х и к а р у (наклонившись, с борта опускает руку в воду. Говорит и продолжает держать руку в воде).  Слева от меня – только озерная гладь. Ну вот, я отморозил руку… Взгляни (показывает Яско мокрую ладонь), она чуть не покрылась льдом. А ведь сейчас только начало осени.

Со стороны кровати из-за паруса доносится стон.

Х и к а р у. Ой!

Я с к о. В чем дело?

Х и к а р у. Ты что, не слышала? Как будто человек стонет.

Я с к о (прислушиваясь). Нет, это мачта скрипит.

Х и к а р у. Ветер поменялся. (Делает вид, что закрепляет парус. Парус при этом остается неподвижным.) …Отсюда хорошо видно, как волнуется под ветром озерный камыш. Поверхность озера подернулась мелкой рябью – такой ветер.

Я с к о. Да-а… Знаешь, если ты полюбишь другую, моложе и красивее меня, если ты женишься на ней…

Х и к а р у. То что?

Я с к о. В общем-то, я подумала, что от этого не умру.

Х и к а р у (смеется). Ну вот и замечательно.

Я с к о. Я-то не умру, а вот она… Ее я точно убью. Я буду жить, но моя душа покинет мое живое тело и будет истязать твою молодую жену. Пока несчастное создание не умрет в страшных мучениях, мой призрак не оставит ее в покое ни на секунду, причиняя ей неимоверную боль, принося ей нестерпимые страдания. Каждый вечер я буду навещать ее. Бедняжка, ей предстоит быть замученной до смерти.

Г о л о с  А о и (издалека, еле слышно). Спасите! На помощь!

Х и к а р у. Снова голос. Что ж это такое?

Я с к о. Это мачта стонет под ветром. Это ветер завывает над озером.

На полотне паруса отчетливо виден силуэт Аои, простирающей руки к небу.

Г о л о с  А о и (гораздо громче, чем прежде). А-а! А-а! На помощь! Спасите!

Х и к а р у (в возбуждении). Несомненно это человеческий голос.

Я с к о. Это просто ветер доносит со скал предсмертный вопль тетерки, которой лисица перегрызла горло. Посмотри, как близко скалы.

Х и к а р у. Наверное, кто-то тонет.

Я с н о. Никто не тонет. Кроме нас, здесь никто не может утонуть.

Г о л о с  А о и (отчетливо). Спасите! Спасите!

Х и к а р у. Это голос Аои!

Я с к о (сквозь смех). Да нет же, это тетерка.

Х и к а р у. Это точно ее голос. Это она зовет.

Я с к о. А-а! Не бросай меня!

Х и к а р у. Это все из-за тебя! Ты, ты хотела… Аои…

Я с к о. Нет! Я не виновата. Ты один во всем виноват.

Аои за парусом громко всхлипывает.

Х и к а р у. Аои.

Я с к о. Посмотри на меня. Ты же не любишь Аои. Не отводи глаза, смотри. Я – твоя единственный любовь! Я и больше никто!

Х и к а р у (отворачивается). Это ложь.

Они стоят друг против друга. Дикая музыка. Яско разворачивается и делает попытку уйти за парус. Хикару останавливает ее. Она вырывается и уходит за парус. Хикару идет вслед за ней. Гаснет свет. Сцена погружается в темноту. Под музыку яхта медленно уплывает со сцены вправо. Как только яхта покидает сцену, зажигается свет. Яско нигде не видно. Хикару в растерянности стоит посреди сцены в одиночестве.

Х и к а р у (как будто его внезапно осенила какая-то мысль, кидается к тумбочке, на которой стоит телефон, снимает трубку). Алло… Алло… Соедините, пожалуйста. Девушка?.. Я уже на линии? Пожалуйста, наберите Такано  – девятьсот девяносто. Алло… Алло… госпожа Рокудзё? Это вы? Извините, я могу поговорить с Яско? С хозяйкой можно поговорить? Что вы говорите, давно легла?.. Уже в спальне? Вы знаете, это очень важно. Пожалуйста, разбудите ее. Меня? Вакабаяси. Хикару Вакабаяси. По очень срочному делу. Очень вас прошу, разбудите ее… Э-э…

Пауза. Хикару обеспокоенно смотрит на кровать. Аои тихо спит, лежа на спине.

Х и к а р у. Алло… Алло… Это Яско? Да-да, я слышу, что это вы. (В сторону.) Определенно ее голос. Но если так, то, значит… Значит, это был призрак. Душа, покинувшая живое тело. Э-э… э-э… Алло…

Неожиданно с правой стороны сцены раздается стук в дверь.

Г о л о с  Я с к о (из-за двери, очень четко). Хикару, я кое-что забыла. Мои черные перчатки, они лежат возле телефона. Ты не мог бы мне их принести?

Хикару рассеянно берет черные перчатки, телефонная трубка остается лежать на тумбочке. Подходит к двери в правом углу сцены, открывает ее, выходит. Как только Хикару скрывается за дверью, голос Яско в трубке становится громким настолько, что он слышен в зрительном зале.

Г о л о с  Я с к о  в трубке. Алло… Алло… В чем дело? Хикару? Что случилось? Разве можно звонить так поздно и молчать в трубку? По какому делу ты звонишь? Почему не отвечаешь? Алло, Хикару? Алло… Алло…

На последнем “алло” Аои, одетая в белый больничный халат, вдруг тянется к телефону. Не дотянувшись, издает страшный вопль, скатывается с кровати на пол, умирает. Сцена погружается в темноту.

Занавес

Posted in დრამატურგია | Tagged | Leave a comment

Том Стоппард: АРКАДИЯ

Том Стоппард

АРКАДИЯ

Пьеса в двух действиях

Перевод с английского Ольги Варшавер

Действующие лица

(в порядке появления на сцене)

ТОМАСИНА КАВЕРЛИ, тринадцать, позже шестнадцать лет.

СЕПТИМУС ХОДЖ, ее домашний учитель, двадцать два года, позже двадцать пять лет.

ДЖЕЛАБИ, дворецкий, среднего возраста.

ЭЗРА ЧЕЙТЕР, поэт, тридцать один год.

РИЧАРД НОУКС, специалист по ландшафтной архитектуре, среднего возраста.

ЛЕДИ КРУМ, около тридцати пяти лет.

КАПИТАН БРАЙС, офицер Королевского флота, около тридцати пяти лет.

ХАННА ДЖАРВИС, писательница, под сорок.

ХЛОЯ КАВЕРЛИ, восемнадцать лет.

БЕРНАРД СОЛОУЭЙ, профессор, под сорок.

ВАЛЕНТАЙН КАВЕРЛИ, между двадцатью пятью и тридцатью.

ГАС КАВЕРЛИ, пятнадцать лет.

ОГАСТЕС КАВЕРЛИ, пятнадцать лет.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена первая

Апрель 1809 года. Огромный загородный дом в графстве Дербишир. В современных путеводителях наверняка отметили бы его историческую и художественную ценность.

Комната, выходящая в парк. На заднем плане высокие, красивые окна-двери без занавесок. Показывать пейзаж за окнами нет необходимости. Мы постепенно узнаём, что дом стоит в парке, типичном для Англии тех времен. Можно дать намек: свет, небо, ощущение пространства.

Середину комнаты занимает огромный стол, вокруг – стулья с прямыми жесткими спинками. Комната тем не менее выглядит пустоватой. Картину дополняет одна лишь конторка – не то для черчения, не то для чтения. Ныне вся эта мебель представляла бы явный интерес для коллекционеров, но здесь, на голом дощатом полу, она выглядит не музейной экспозицией, а обыкновенной обстановкой учебной комнаты начала прошлого века. Если и чувствуется некое изящество, то скорее архитектурное, а впечатляет только необъятность помещения. В боковых стенах – по двери. Они закрыты. Открыта лишь одна стеклянная дверь, ведущая в парк, где царит светлое, но не солнечное утро.

На сцене двое. Каждый занят своим делом – среди книг, бумаг, гусиных перьев и чернильниц. Ученица – Томасина Каверли, тринадцати лет. Учитель – Септимус Ходж, двадцати двух лет. Перед ними – по книге. У нее – тонкий учебник элементарной математики. У него – толстый, новехонький, большого формата том с застежками: кичливое подарочное издание. Разнообразные бумаги Септимуса хранятс в твердой папке, которая завязывается ленточками, дабы ничего не потерялось.

У Септимуса есть черепашка, настолько сонно-медлительная, что служит пресс-папье.

На столе, кроме того, лежат стопки книг и старинный теодолит.
Томасина. Септимус, что такое карнальное объятие?

Септимус. Карнальное объятие есть обхватывание руками мясной туши.

Томасина. И все?

Септимус. Нет… конкретнее – бараньей лопатки, оленьей ноги, дичи… caro, carnis… женской плоти…

Томасина. Это грех?

Септимус. Необязательно, миледи. Но в случае, когда карнальное объятие греховно, – это плотский грех, QED. Мы, если помните, встречали слово caro в “Галльской войне”. “Бритты жили на молоке и мясе” – “lacte et carne vivunt“. Жаль, вы не поняли корня и семя пало на каменистую почву.

Томасина. Как семя Онана, да, Септимус?

Септимус. Верно. Он обучал латыни жену своего брата, но в итоге она ничуть не поумнела. Миледи, мне казалось, вы ищете доказательство последней теоремы Ферма?

Томасина. Это чересчур сложно. Лучше покажи, как ее доказывать.

Септимус. Потому я вас и попросил, что доказательства никто не знает. Теорема занимает умы последние полтора столетия, и я рассчитывал занять ею ваш ум хотя бы ненадолго – пока я прочитаю сочинение господина Чейтера. Он возносит хвалу любви. Но стихи столь нелепы и несообразны, что я предпочел бы не отвлекаться.

Томасина. Наш господин Чейтер? Он написал стихи?

Септимус. Да. И даже полагает себя пиитом. Но, боюсь, в вашей алгебре куда больше карнального, чем в сочинении “Ложе Эроса”.

Томасина. Карнальное было не в алгебре. Я слышала, как Джелаби рассказывал кухарке, что госпожу Чейтер застали в бельведере в карнальном объятии.

Септимус (помолчав). Неужели? А с кем? Джелаби не обмолвился – с кем?

Томасина озадаченно хмурится: она не поняла вопроса.

Томасина. Что значит “с кем”?

Септимус. Ах, ну да… Не с кем, а с чем!.. Тьфу, чушь какая-то. Кто же, интересно, принес на хвосте эту новость?

Томасина. Господин Ноукс.

Септимус. Ноукс?!

Томасина. Да, папин архитектор. Он как раз обмеривал сад. Глянул в подзорную трубу на бельведер и видит: госпожа Чейтер в карнальном объятии.

Септимус. И господин Ноукс донес дворецкому?

Томасина. Нет. Господин Ноукс донес господину Чейтеру. А Джелаби узнал от кучера, потому что господин Ноукс разговаривал с господином Чейтером возле конюшни.

Септимус. … где господин Чейтер, несомненно, помогал выгребать навоз.

Томасина. Септимус! Ты о чем?!

Септимус. Таким образом, пока об этом знают творец парковых красот господин Ноукс, а также кучер, дворецкий, кухарка и, разумеется, сам пиит, муж госпожи Чейтер.

Томасина. Еще Артур, он тогда чистил серебро. И мальчишка-сапожник. А теперь и ты.

Септимус. Понятно. Так что он еще говорил?

Томасина. Кто? Ноукс?

Септимус. Не Ноукс. Джелаби. Вы же слышали рассказ Джелаби.

Томасина. А кухарка на него сразу зашикала и не дала ничего рассказать. Она-то помнила, что я рядом, – сама разрешила мне перед уроком доесть вчерашний пирог с крольчатиной. А Джелаби меня просто не заметил. Знаешь, Септимус, по-моему, ты что-то недоговариваешь. Все-таки бельведер – это бельведер, а не кладовка с мясными тушами.

Септимус. Я и не утверждал, что определение исчерпывающее.

Томасина. Так, может, карнальное объятие означает поцелуй?

Септимус. Означает.

Томасина. И кто-то обхватывал руками саму госпожу Чейтер?

Септимус. Весьма вероятно. Возвращаясь к последней теореме Ферма…

Томасина. Так я и думала! Надеюсь, тебе стыдно?

Септимус. Мне? Помилуйте, миледи! За что?

Томасина. Кто растолкует мне незнакомые слова? Кто, если не ты?

Септимус. Ах вот… Ну да, разумеется, мне очень стыдно. Карнальное объятие – это процесс совокупления, когда мужской половой орган проникает в женский половой орган с целью продолжения рода и получения плотского наслаждения. В противоположность этому последняя теорема Ферма утверждает, что когда x, y и z являются целыми числами, то сумма возведенных в энную степень x и y никогда не равняется возведенному в энную степень z, если n больше двух.

Пауза.

Томасина. Брррр!!!

Септимус. Брр не брр, но такова теорема.

Томасина. Отвратительно и совершенно непонятно. Когда я вырасту и начну заниматься этим сама, буду вспоминать тебя каждый раз.

Септимус. Весьма признателен, миледи, весьма признателен. А госпожа Чейтер спускалась утром к завтраку?

Томасина. Нет. Расскажи еще о совокуплении.

Септимус. Вот о совокуплении добавить нечего.

Томасина. Это то же, что любовь?

Септимус. Гораздо лучше.

(Одна из боковых дверей ведет в музыкальную комнату. Но сейчас открывается не она, а та, что напротив, и входит дворецкий Джелаби.) Джелаби, у меня урок.

Джелаби. Простите, господин Ходж, но господин Чейтер просил передать вам письмо незамедлительно.

Септимус. Ладно, давайте. (Забирает письмо.) Спасибо. (Затем, чтобы дворецкий поскорее вышел, повторяет.) Спасибо, Джелаби.

Джелаби (настойчиво). Господин Чейтер велел мне прийти с ответом.

Септимус. С ответом? (Вскрывает письмо. Конверта как такового нет, но послание сложено, обернуто в чистую бумагу и запечатано. Септимус небрежно отбрасывает обертку и пробегает глазами письмо.) Что ж, мой ответ таков: по обыкновению и долгу службы – на коей я нахожусь у его сиятельства – до без четверти двенадцать занят обучением дочери его сиятельства. Как только я закончу – и если господин Чейтер к тому времени не раздумает – буду всецело к его услугам в… (заглядывает в письмо) оружейной комнате.

Джелаби. Спасибо, сэр, так и передам.

Септимус складывает письмо и помещает

его между страниц “Ложа Эроса”.

Томасина. Джелаби, что сегодня на обед?

Джелаби. Вареный окорок с капустой, миледи, и рисовый пудинг.

Томасина. У-у, какая дрянь.

Джелаби выходит.

Септимус. Что ж, с господином Ноуксом все ясно. Он мнит себя джентльменом, философом-эстетом, кудесником, которому подвластны горы и озера, а под сенью дерев ведет себя как самый настоящий ползучий гад.

Томасина. Септимус, представь, ты кладешь в рисовый пудинг ложку варенья и размешиваешь. Получаются такие розовые спирали, как след от метеора в атласе по астрономии. Но если помешать в обратном направлении, снова в варенье они не превратятся. Пудингу совершенно все равно, в какую сторону ты крутишь, он розовеет и розовеет – как ни в чем не бывало. Правда, странно?

Септимус. Ничуть.

Томасина. А по-моему, странно. РАЗмешать не значит РАЗделить. Наоборот, все смешивается.

Септимус. Так же и время – вспять его не повернуть. А коли так – надо двигаться вперед и вперед, смешивать и смешиваться, превращая старый хаос в новый, снова и снова, и так без конца. Чтобы пудинг стал абсолютно, неоспоримо и безвозвратно розовым. Вот и весь сказ. Это называют свободой воли или самоопределением. (Он поднимает черепашку и переносит ее на несколько дюймов, точно она – его пресс-папье – посмела отползти по своим делам с бумаг, которые призвана удерживать.) А ну-ка, сидеть!

Томасина. Септимус, как ты думаешь, Бог – ньютонианец?

Септимус. Итонианец? Выпускник Итона? Боюсь, что так. Впрочем, справьтесь у вашего братца. Пускай подаст запрос в палату лордов.

Томасина. Нет же, Септимус, ты не расслышал! Ньютонианец! Как по-твоему, первая до этого додумалась?

Септимус. Нет.

Томасина. Но я же еще ничего не объяснила!

Септимус. “Если все – от самой далекой планеты до мельчайшего атома в нашем мозгу – поступает согласно ньютонову закону движения, в чем состоит свобода воли?” Так?

Томасина. Нет, не так.

Септимус. “В чем состоит промысел Божий?”

Томасина. Опять не так.

Септимус. “Что есть грех?”

Томасина (презрительно). Да нет же!

Септимус. Ну хорошо, слушаю.

Томасина. Если остановить каждый атом, определить его положение и направление его движения и постигнуть все события, которые не произошли благодаря этой остановке, то можно – очень-очень хорошо зная алгебру – вывести формулу будущего. Конечно, сделать это по-настоящему ни у кого ума не хватит, но формула такая наверняка существует.

Септимус (помолчав). Верно. (Еще пауза.) Верно, и, насколько я понимаю, вы действительно додумались до этого первая. (Помолчав, с усилием.) На полях своей “Арифметики” Ферма написал, что он нашел превосходное доказательство теоремы, но поля слишком узки, и оно не помещается. Записку нашли уже после его смерти, и с этого дня…

Томасина. А-а! Тогда все понятно!

Септимус. Не чересчур ли вы самонадеянны?

(Дверь внезапно и несколько резко открывается. Входит Чейтер.)

Господин Чейтер! Вам, должно быть, неточно передали мой ответ. Я буду свободен без четверти двенадцать – если это вас устроит.

Чейтер. Не устроит! Мое дело безотлагательно, сэр!

Септимус. В таком случае вы, вероятно, заручились поддержкой его сиятельства лорда Крума, и он также считает, что ваше дело важнее образования его дочери?

Чейтер. Не заручился. Но, если угодно, я договорюсь.

Септимус (помолчав). Миледи, прошу вас удалиться в музыкальную комнату. Вместе с Ферма. Найдете доказательство теоремы – получите лишнюю ложку варенья.

Томасина. Увы, Септимус, ее не докажешь. Он оставил записку на полях, чтобы свести вас всех с ума. Пошутил.

Томасина выходит.

Септимус. Итак, сэр, в чем состоит столь безотлагательное дело?

Чейтер. Полагаю, вы и сами знаете. Вы оскорбили мою жену.

Септимус. Оскорбил? Полноте! Это не в моей натуре, не в моих правилах, и, наконец, я восхищен госпожой Чейтер и это решительно не позволяет мне ее оскорблять.

Чейтер. Наслышан о вашем восхищении, сэр! Вы оскорбили мою жену в бельведере вчера вечером!

Септимус. Ошибаетесь. В бельведере происходило нечто иное. Я совершал с вашей женой акт любви, а отнюдь не оскорблял ее. Она сама попросила об этой встрече, у меня и записка сохранилась, поищу, если угодно. Может, какой-то подлец осмелился заявить, что я не удовлетворил просьбу дамы и не пришел на свидание? Клянусь, сэр, – это гнусный поклеп!

Чейтер. А вы – гнусный развратник! Готовы погубить репутацию женщины из-за собственной низости и трусости! Но со мной это не пройдет! Я вызываю вас, сэр!

Септимус. Чейтер! Чейтер, Чейтер! Мой милый, любезный друг!

Чейтер. Не смейте называть меня другом! Я требую сатисфакции! Удовлетворения!

Септимус. Сперва госпожа Чейтер требует удовлетворения, теперь – вы… Не могу же я, в самом деле, удовлетворять семейство Чейтеров с утра до ночи! Что до репутации вашей жены – она незыблема. Ее ничем не погубить!

Чейтер. Негодяй!

Септимус. Поверьте, это чистая правда. Госпожа Чейтер полна живости и очарования, голос ее мелодичен, шаг легок, она – олицетворение всех прелестей, которые общество столь высоко ценит в существах ее пола, – и все же главная и самая известная ее прелесть состоит в постоянной готовности. Готовности столь жаркой и влажной, что даже в январе в этих тайниках можно выращивать тропические орхидеи.

Чейтер. Идите к черту, Ходж! Я не намерен это слушать! Вы будете драться или нет?

Септимус (твердо и бесповоротно). Нет! В этом мире существуют всего два-три первоклассных поэта, и я не хочу убивать одного из них из-за откровенных поз, которые некто подсмотрел в бельведере. А репутацию этой женщины не защитить даже отряду вооруженных до зубов мушкетеров, приставленных стеречь ее денно и нощно.

Чейтер. Ха! Я – первоклассный?! Вы всерьез? Кто же остальные? Ваше мнение?.. А, черт! Нет, не надо, Ходж! Не заговаривайте мне зубы, льстец! Так вы и в самом деле так считаете?

Септимус. Считаю. То же я ответил бы Мильтону – будь он жив. Кроме отзыва о жене, разумеется…

Чейтер. Ну а среди живых? Господин Саути?

Септимус. В Саути я бы всадил пулю не раздумывая.

Чейтер (печально кивая). Да-да, он уже не тот… Меня восхищал “Талаба”, но “Мэдок”!.. (хихикает) Господи спаси! Впрочем, мы отвлеклись, а дело безотлагательно. Итак, вы воспользовались прелестями госпожи Чейтер. Это плохо. Но еще хуже, что все вокруг – от конюха до посудомойки…

Септимус. Какого черта? Или вы не слышали, что я сказал?

Чейтер. Слышал, сэр. И слова ваши – не скрою – мне приятны. Видит Бог, истинный талант не ценят по достоинству, если носитель его не отирается среди писак и литературных поденщиков, не входит в свиту Джеффри , не обивает пороги “Эдинбургского…”

Септимус. Дорогой Чейтер – увы! – они судят о поэте по месту, отведенному ему за столом лорда Холланда!

Чейтер. Вы правы! Как вы правы! И как бы я хотел узнать им того мерзавца! Представляете, он высмеял мою драму в стихах “Индианка” на страницах “Забав Пиккадилли”.

Септимус. Высмеял “Индианку”? Я храню ее под подушкой и достаю, когда меня мучает бессонница! Это лучший лекарь!

Чейтер (довольно). Вот видите! А какой-то прохвост обозвал ее “Индейкой” и написал, что не скормил бы ее даже своему псу! Что ее не спасут ни гарнир, ни подлива, ни ореховая начинка. Госпожа Чейтер прочитала и залилась слезами, сэр. И не подпускала меня к себе целых две недели! О! Это напомнило мне о цели моего визита…

Септимус. Новая поэма несомненно увековечит ваше имя!

Чейтер. Вопрос не в этом!

Септимус. Здесь и вопроса нет! Что стоят происки жалкой литературной клики в сравнении с мнением всей читающей публики? “Ложу Эроса” обеспечен триумф.

Чейтер. Такова ваша оценка?

Септимус. Таково мое намерение.

Чейтер. Намерение? Как – намерение? Какое намерение? Ничего не понимаю…

Септимус. Видите ли, мне прислали один из пробных оттисков. Прислали на рецензию, но я намерен опубликовать не рецензию, а нечто большее. Пора наконец установить ваше первенство в английской литературе.

Чейтер. Да? Ну, что ж… Конечно… Это очень… А вы уже написали?

Септимус (с едким сарказмом). Еще нет.

Чейтер. А-а… И сколько времени потребуется?..

Септимус. Для столь значительной статьи необходимо: во-первых, внимательно перечитать вашу книгу, обе книги, несколько раз, вкупе с произведениями других современных авторов – дабы всем воздать по заслугам. Я работаю с текстами, делаю выписки, прихожу к определенным выводам, а затем, когда все готово и душа моя и мысли пребывают в спокойствии и согласии…

Чейтер (проницательно). А госпожа Чейтер знала об этом перед тем, как она… как вы…

Септимус. Весьма вероятно.

Чейтер (торжествующе). Ни за чем не постоит! Все дл меня сделает! Теперь-то вы поняли эту любящую натуру?! Вот это женщина! Вот это жена!

Септимус. Потому я и не хочу делать ее вдовой.

Чейтер. Капитан Брайс говорил в точности то же самое!

Септимус. Капитан Брайс?

Чейтер. Господин Ходж! С нетерпением жду рецензии! Позвольте надписать ваш экземпляр! Так, чем бы?.. А, вот перо леди Томасины…

Септимус. Так вы познакомились с лордом и леди Крум, потому что стрелялись с братом ее сиятельства?

Чейтер. Нет! Все оказалось наветом, сэр, уткой! Но благодаря этой счастливой ошибке мне покровительствует теперь брат графини, капитан флота Его Величества. Не уверен, кстати, что сам господин Вальтер Скотт может похвастаться столь высокими связями. Зато я – почетный гость в поместье Сидли-парк.

Септимус. Что ж, сэр, вы получили прекрасную сатисфакцию.

Чейтер окунает перо в чернильницу и принимается

подписывать книгу. Появляется Ноукс. В руках у него рулоны чертежей. Чейтер пишет, не поднимая головы. Ноукс

замечает двоих у стола. Он в замешательстве.

Ноукс. Ой! Простите…

Септимус. А! Господин Ноукс! Любитель мерзостей земных! Мой отважный соглядатай! Где же ваша подзорная труба?

Ноукс. Прошу покорно… я думал, ее сиятельство… простите…

В полнейшем смятении он пятится к двери, где его настигает голос Чейтера. Чейтер выразительно и громко читает дарственную надпись.

Чейтер. “Моему щедрому другу Септимусу Ходжу, который всегда готов отдать все лучшее, – от автора, Эзры Чейтера. Сидли-парк, Дербишир, 10 апреля 1809 года”. (Передает книгу Септимусу.) Вот, сэр, сможете показывать внукам!

Септимус. О, я не заслуживаю столь лестных слов! Верно, Ноукс?

Их беседу прерывает появление за стеклянными дверями, ведущими в сад, леди Крум и капитана Эдварда Брайса, офицера Королевского флота. Говорить леди Крум начинает еще снаружи.

Леди Крум. Ах, нет! Только не бельведер! (Она входит в сопровождении Брайса. В руках у него альбом в кожаном переплете.) Господин Ноукс! Что я слышу?

Брайс. И не только бельведер! И до лодочного павильона добрался, и до китайского мостика, и до кустов акации, и…

Чейтер. Клянусь Богом, сэр! Это невозможно!

Брайс. Спроси господина Ноукса.

Септимус. Господин Ноукс, это чудовищно!

Леди Крум. Рада услышать возражения именно от вас, господин Ходж.

Томасина (приоткрыв дверь из музыкальной комнаты). Теперь мне можно вернуться?

Септимус (пытаясь прикрыть дверь). Еще не пора…

Леди Крум. Пусть останется. Дурной пример отвратит лучше, чем сто назиданий.

Брайс кладет альбом на конторку и открывает его. Это работы Ноукса, который, судя по всему, является ревностным почитателем “Красных книг” Хамфри Рептона. Слева располагаются акварели, изображающие пейзаж “до”, а справа – “после”. Страницы искусно вырезаны, так что новая часть пейзажа при перелистывании накладывается на старую – хотя сам Рептон делал ровно наоборот.

Брайс. Что ты устроил из Сидли-парка? Место отдыха благородного джентльмена или притон корсиканских бандитов?

Септимус. Не стоит преувеличивать, сэр.

Брайс. Но это насилие! Самое настоящее насилие!

Ноукс (запальчиво). Таков современный стиль.

Чейтер (он, так же как и Септимус, пребывает в заблуждении). Да, таков стиль, хотя об этом можно только пожалеть.

Томасина подходит к конторке и внимательно рассматривает акварели.

Леди Крум. Господин Чейтер, вы всегда всем потакаете. Я взываю к вам, господин Ходж!

Септимус. Мадам! Я сожалею о бельведере, я искренне сожалею о бельведере и – до определенной степени – о лодочном павильоне. Но китайский мостик! Какая нелепость! Что до кустов акации – исключено! Меня возмущает само предположение! Господин Чейтер, неужели вы поверите этому не в меру озабоченному садоводу, которому под каждым кустом мерещится карнальное объятие?

Томасина. Септимус! Речь не о карнальном объятии, правда, маменька?

Леди Крум. Ну разумеется, нет! А ты-то что смыслишь в карнальных объятиях?

Томасина. Все! Спасибо Септимусу! На мой взгляд, господин Ноукс предлагает превосходный проект сада. Настоящий Сальватор!

Леди Крум. Что она мелет?

Ноукс (не разобравшись, чем возмущена Леди Крум). Сальватор Роза, ваше сиятельство. Художник. И в самом деле, характернейший пример живописного стиля.

Брайс. Ходж, изволь объясниться!

Септимус. Ее устами глаголет не опыт, а невинность.

Брайс. Ничего себе невинность! Девочка моя, моя разрушенная невинность, он тебя погубил?

Пауза.

Септимус. Отвечайте дядюшке.

Томасина (Септимусу). Чем разрушенная невинность отличается от разрушенного замка?

Септимус. Подобные вопросы лучше адресовать господину Ноуксу.

Ноукс (выспренне). Разрушенный замок живописен.

Септимус. В том-то вся и разница. (Обращается к Брайсу.) Я преподаю девочке классических авторов, и кто, если не я, разъяснит ей значения употребляемых ими слов?

Брайс. Ты – ее наставник, и главная твоя цель – подольше продлить ее неведение.

Леди Крум. Не жонглируй парадоксами, Эдвард, не то падешь жертвой собственного остроумия. Томасина, пойди к себе в спальню.

Томасина (направляясь к двери). Хорошо, маменька. Я не хотела подводить тебя, Септимус, прости. Похоже, кое-что девочкам понимать разрешается – к примеру, всю алгебру до последней формулы, – а кое-что запрещается. Не дают, например, разобраться, что значит обхватывание руками мясной туши. Только когда девочка вырастет и обзаведется собственной тушей…

Леди Крум. Минуточку!

Брайс. О чем она?

Леди Крум. О мясе.

Брайс. О каком мясе?

Леди Крум. Томасина, пожалуй, останься. Похоже, в живописном стиле ты разбираешься лучше нас всех. Господин Ходж, невежество должно походить на пустой сосуд, готовый наполниться из колодца истины, а не на полный похабщины сундук. Господин Ноукс, теперь мы наконец слушаем вас.

Ноукс. Благодарю, ваше сиятельство…

Леди Крум. Вы изобразили чудесное превращение. Я ни за что не узнала бы собственный сад, не нарисуй вы его “до” вашего вторжения и “после”. Только взгляните! Слева знакомая всем пасторальная утонченность английского сада, а справа вздыбился мрачный таинственный лес, громоздятся утесы, темнеют развалины – там, где и построек-то никогда не было; среди скал бурлят потоки – где прежде не было ни ручейка, ни камешка – только крикетные лунки. Моя гиацинтовая долина стала приютом для духов и гоблинов; поперек китайского мостика – который считают более китайским, чем мостик в лондонском Кью-гарден, да и в самом Пекине, – валяется оплетенный вереском упавший обелиск…

Ноукс (дрожащим, блеющим голоском). У лорда Литтла точно такой же…

Леди Крум. Прикажете и мне терпеть подобные невзгоды? Лорда Литтла я этим не спасу. Господи, а это что? Что за сарай вы ставите вместо бельведера?

Ноукс. Эрмитаж, мадам. Иными словами, скит, приют отшельника.

Леди Крум. Я в полном недоумении.

Брайс. Но он неправильной формы.

Ноукс. Совершенно справедливо, сэр. Асимметрия – основополагающий принцип живописного стиля…

Леди Крум. Но Сидли-парк живописен и без ваших ухищрений. Склоны холмов зелены и покаты. Деревья стоят купами и прелестно смотрятся с любой стороны. Ручей берет свое начало в чаше холмов, в безмятежном зеркальном озере, и струится голубой лентой среди полей, где там и сям мирно пасутся барашки. Короче, все устроено со вкусом, природа естественна и прелестна, какой и задумал ее Создатель. И я, вторя художнику, восклицаю: “Et in Arcadia ego!” Здесь я в Аркадии, Томасина.

Томасина. Да, маменька. Допустим.

Леди Крум. Чем она недовольна? Моим вкусом или моим переводом?

Томасина. И то и другое поправимо, маменька. А вот с географией у вас полный провал.

Леди Крум. С девочкой что-то стряслось. Буквально за ночь! Во всяком случае, вчера я за ней никаких странностей не замечала. Сколько тебе стукнуло сегодня?

Томасина. Тринадцать лет и десять месяцев, маменька.

Леди Крум. Тринадцать лет и десять месяцев… Гм… Рановато. Дерзить ей не подобает еще по крайней мере полгода. А иметь свое мнение и вкус в таком возрасте вообще не пристало. Господин Ходж, вы – безусловный виновник происшедшего. Вернемс к вашим затеям, господин Ноукс…

Ноукс. Благодарю, ваше сия…

Леди Крум. Вы, по-моему, слишком увлеклись романами госпожи Радклиф. И сад ваш списан с “Замка Отранто” или “Тайн Удольфо”…

Чейтер. Миледи, “Замок Отранто” написал Хорас Уолпол.

Ноукс (восхищенно). Уолпол? Здешний садовник?

Леди Крум. Господин Чейтер, покуда вы наш гость – дорогой гость, – автором “Замка в Отранто” будет тот, на кого укажу я. Иначе какой смысл принимать гостей? (Слышатся отдаленные выстрелы.) Что ж, палят уже на склоне холма… Я сама поговорю с лордом Крумом насчет сада… Обсудим… (Выглядывает в окно.) О! Ваш друг подстрелил голубя, господин Ходж. (Громко.) Браво, сэр!

Септимус. Думаю, это добыча вашего супруга или сына, миледи. Мой однокашник никогда не был охотником.

Брайс (выглядывает в окно). Верно! Его убил Огастес! Браво, мальчик!

Леди Крум (уже снаружи). Пойдемте же! Где мои адъютанты?

Брайс, Ноукс и Чейтер послушно идут следом. Чейтер задерживается лишь на мгновение – пожать Септимусу руку.

Чейтер. Мой дорогой, дорогой господин Ходж!

Чейтер выходит. Выстрелы слышны снова, гораздо ближе.

Томасина. Пах! Пах! Пах! Я расту под звуки ружейной пальбы, точно ребенок в осажденном городе. Круглый год – голуби и грачи, с августа – тетерева на дальних холмах, потом фазаны, куропатки, бекасы, вальдшнепы, кулики. Пах! Пах! Пах! А после – отстрел нагульного скота. Папеньке не нужен биограф, вс его жизнь – в охотничьих книгах.

Септимус. Календарь убоя. Смерть повсюду, даже “здесь, в Аркадии…”

Томасина. Подумаешь, смерть… (Окунает перо в чернила и идет к конторке.) Подрисую-ка отшельника. Что за эрмитаж без отшельника? Септимус, ты влюблен в мою мать?

Септимус. Вам не следует быть умнее старших. Это невежливо.

Томасина. А я умнее?

Септимус. Да. Гораздо.

Томасина. Прости, Септимус. Я не нарочно. (Прекращает рисовать и достает из кармана конвертик.) В музыкальную комнату заходила госпожа Чейтер. Принесла для тебя записку – чрезвычайной секретности, важности и срочности. Я должна передать ее секретно, срочно и… Слушай, а от карнального объятия не трогаются умом?

Септимус (забирая письмо). Непременно. Спасибо. Все, познаний на сегодня предостаточно.

Томасина. Вот та-а-ак… Он у меня похож на Иоанна Крестителя в пустыне.

Септимус. Весьма живописно.

Издали слышитс голос леди Крум. Она зовет Томасину. Та срывается с места и убегает в сад – веселая беззаботная девочка.

Септимус вскрывает письмо госпожи Чейтер. Смяв конверт, отбрасывает его в сторону. Читает, складывает и сует листок между страниц “Ложа Эроса”.
Сцена вторая

Из затемнения возникает та же комната, в такое же утро, но в наши дни. Это становится мгновенно и безусловно ясно благодаря внешнему виду Ханны Джарвис. Иных свидетельств нет.

Следует сказать об этом еще несколько слов. Действие пьесы происходит попеременно то в начале XIX века, то в наше время, причем в одной и той же комнате. Вид комнаты – вопреки ожиданиям – нисколько не меняется. Она вполне соответствует обеим эпохам. Что касается реквизита – книг, бумаг, цветов и т.д., – нет необходимости заменять предметы быта, присущие началу прошлого века, современными – пускай соседствуют на одном столе. Однако вещи, используемые и в прошлом, и в настоящем, должны иметься в двух экземплярах, поскольку по ходу пьесы им необходимо постареть. Парк – как мы узнаем из диалога – претерпел существенные изменения. А вот то, что доступно зрительскому глазу, остается неизменным и не противоречит ни одной из эпох.

Согласно этому принципу, чернильницы, перья и прочие вещи, игравшие в первой сцене, могут все время оставаться на столе. Равно как книги и бумаги, связанные с исследованиями Ханны во второй сцене, могут находиться на столе с самого начала. Это относится к любым предметам. По ходу действия все они скапливаются на столе, и, если какая-то вещь выглядит анахронизмом для какой-то из эпох (допустим, кофейна кружка), ее просто не замечают.

К концу спектакля на столе окажется целая куча разнообразных предметов.

Ханна разглядывает альбом с акварелями Ноукса. Кроме того, она то и дело обращается к небольшим, одинаковым с виду тетрадкам с дневниковыми записями (вскоре выяснится, что это “садовые книги” леди Крум). Через некоторое время она подходит с альбомом к окну – сравнить вид с акварелями Ноукса. Потом кладет альбом обратно на конторку.

Одета она вполне строго. Обувь пригодна для сырого, грязного сада. Туда она и отправляется, прихватив со стола теодолит. Комната на время пустеет.

Затем одна из дверей распахивается. Входят Хлоя и Бернард. Она – дочь хозяев, одета по-домашнему. Бернард – гость, он в костюме и при галстуке. Вообще он любит одеваться пестро, но сегодня несколько умерил яркость красок, лишь крикливый носовой платок, торчащий из нагрудного кармана, намекает на его пристрастия. В руках у него объемистый кожаный портфель.

Хлоя. Но она была здесь! Только что.

Бернард. Все ясно! Дверь в сад…

Хлоя. Ну конечно! Погодите, я сейчас.

Хлоя выходит через стеклянную дверь и скрывается из виду. Бернард ждет. Открывается друга дверь, и заглядывает Валентайн.

Валентайн. Вот гады.

Валентайн исчезает, захлопнув дверь. Возвращается Хло с резиновыми ботами, садится и, разговаривая с Бернардом, снимает туфли и надевает боты.

Хлоя. Подождите лучше здесь, чего по грязи таскаться. Она почти все время проводит в саду, сами понимаете.

Бернард. Да? Почему?

Хлоя. Она же пишет историю сада, вы не знали?

Бернард. Я знал, что она работает с архивами Крумов, но…

Хлоя. Точнее, это не история сада, а… Ладно, пусть Ханна сама объяснит. Но канава, в которой вы чуть не застряли, – ее рук дело. Ладно, я пошла… Тьфу, даже не скажешь – располагайтесь поудобнее! Какие уж тут удобства, голые стены от комнаты остались. Все вынесли, подчистую. “В сортир – прямо”. Прямо в сортир.

Бернард. Что, обстановку комнаты?

Хлоя. Нет, сама комната – кратчайший путь в сортир.

Бернард. А-а, понятно. Вы сказали “Ханна”?

Хлоя. Да, Ханна. Так я оставлю вас на минуту? Я быстренько. (Она уже надела боты. Распрямляется. Видит, что он не слушает.) Мистер Солоуэй?

Бернард (очнувшись). Да-да, спасибо. Значит, мисс Джарвис – писательница Ханна Джарвис?

Хлоя. Конечно. Вы читали ее книгу?

Бернард. Еще бы!

Хлоя. Она наверняка в эрмитаже, просто отсюда не видно, шатер мешает.

Бернард. Вы принимаете гостей в саду?

Хлоя. Ежегодно даем бал для всей округи. Все наряжаются, танцуют и напиваются вдрызг. Но предки теперь не разрешают гудеть в доме. Однажды нам пришлось перед самым закрытием гнать на аукцион Кристи – покупать чайничек эпохи Реставрации. С тех пор все, что можно разбить, украсть или заблевать, убирается заранее. Тактично. А на самом деле – совершенно бестактно.

Она уже у двери в сад.

Бернард. Гм… послушайте… скажите ей, что… Не говорите пока моей фамилии.

Хлоя. Не говорить? Хорошо…

Бернард (улыбаясь). Пусть будет сюрприз. Не возражаете?

Хлоя. Нет… Но она спросит, кто вы… Может, дать вам другую фамилию?

Бернард. Отлично! Прекрасная мысль.

Хлоя. Так, Солоуэй… Возьмем какую-нибудь другую птицу… На соловья вы все равно не похожи.

Выходит. Бернард оглядывает стол с книгами. Кладет портфель. Слышатся далекие выстрелы. Их звук заставляет Бернарда подойти к окну. Он выглядывает. Открывается одна из внутренних дверей – та, через которую он вошел, – и появляется Гас. Бернард поворачивается, видит подростка.

Бернард. Добрый день.

Гас молчит. Он вообще всегда молчит. Возможно, он не умеет говорить. Еще он моментально смущается и замыкается – особенно сейчас, столкнувшись с незнакомцем. Гас исчезает. Мгновение спуст дверь снова открывается, и через комнату проходит Валентайн. Он не то чтобы игнорирует Бернарда, но притворяется, будто не видит его.

Валентайн. Гады, сволочи, гады, сволочи, гады… (Он произносит это столько раз, сколько ему требуется, чтобы пересечь комнату и выйти в противоположную дверь. Он плотно закрывает ее за собой. Слышно, как он зовет: “Хлоя! Хлоя!” Бернарду становится все неуютнее. Дверь открывается снова, возвращается Валентайн. Он смотрит на Бернарда в упор.)

Бернард. Она в саду, ищет мисс Джарвис.

Валентайн. А где всё?

Бернард. Убрали, вынесли… Из-за… э…

Валентайн. Ведь танцы на улице, в шатре?

Бернард. Насколько понял, через эту комнату лежит путь в ближайший туалет.

Валентайн. Но мне нужен большой стульчак!

Бернард. А туалетом вы не можете воспользоваться?

Валентайн. Там лежат охотничьи книги!

Бернард. В туалете или в стульчаке?

Валентайн. А вы тут чего ждете? Вами кто-нибудь занимается?

Бернард. Да-да, спасибо. Меня зовут Бернард Солоу… Гм… Я приехал повидать мисс Джарвис. Я писал лорду Круму, но ответа, к сожалению, не получил, поэтому рискнул…

Валентайн. Вы его напечатали?

Бернард. Простите? Не понял…

Валентайн. Ваше письмо было отпечатано на машинке?

Бернард. Да.

Валентайн. Отец на такие письма не отвечает. (Замечает на столе, под бумагами, черепашку.) Молния! Наконец-то! Где же ты пряталась, глупышка? (Берет черепашку в руки.)

Бернард. Поэтому я позвонил вчера вечером и поговорил… Похоже, что с вами…

Валентайн. Со мной? Ах, да! Ну конечно! Простите! Вы готовите передачу… не помню о чем, и хотели спросить у Ханны… не помню что.

Бернард. Верно. Вот так и получилось… Надеюсь, мисс Джарвис отнесется ко мне благосклонно.

Валентайн. Сомневаюсь.

Бернард. Вы что-нибудь обо мне знаете?

Валентайн. Я знаю Ханну.

Бернард. Давно она здесь?

Валентайн. Во всяком случае, участок застолблен. Мо мать прочитала ее книгу. А вы читали?

Бернард. Нет. Да. Ее книгу? Ну конечно!

Валентайн. Она чрезвычайно собой горда.

Бернард. Еще бы. Если б я написал бестселлер…

Валентайн. Да я про мать. Она гордится, что осилила книгу. Обыкновенно она читает только книги по садоводству.

Бернард. Она, должно быть, счастлива, что Ханна Джарвис пишет книгу о ее саде?

Валентайн. Ну, на самом деле книга об отшельниках… (На пороге снова появляется Гас. И снова поворачивается, чтобы уйти.) Постой, Гас, не бойся. Что ты хочешь? (Но Гас исчезает.) Ладно. Устрою-ка я Молнии маленькую пробежку.

Бернард. Вообще-то мы знакомы. Мы с вами встречались в Сассексе, пару лет назад, на семинаре…

Валентайн. Правда? Я там был?

Бернард. Да. Помните, один мой коллега нашел рассказ – якобы Лоуренса – и проанализировал его на компьютере? Помните такой доклад?

Валентайн. Смутно. Я порой сижу с закрытыми глазами. И это – вообразите! – часто означает, что я сплю.

Бернард. Ну, мой коллега сравнил структуру предложений и прочая и прочая и установил, что существует высокая, девяностопроцентная, вероятность, что рассказ и в самом деле написан автором “Любовника леди Чаттерли”. А потом, к моему безграничному восторгу, один из ваших высоколобых коллег-математиков продемонстрировал, что с тем же успехом Лоуренс мог написать “Уильяма” или заметку в местной газете…

Валентайн (помолчав). “Уильяма”? Да, пожалуй, я там был. (Выглядывает в окно.) А, вот и Ханна. Покидаю вас, покидаю, беседуйте наедине. Кстати, это ваша красная “мазда” у входа?

Бернард. Да

Валентайн. Хотите добрый совет? Уберите-ка ее с глаз долой, хоть на конюшню, до прихода отца. Он не потерпит в доме владельца японской машины. А вы не педик?

Бернард. Вроде нет.

Валентайн. И тем не менее…

Валентайн выходит, закрывает дверь. Бернард смотрит ему вслед. За его спиной, у стеклянной двери, ведущей в сад, появляется Ханна.

Ханна. Мистер Павлини?

Бернард озирается – сперва рассеянно, затем недоуменно: он ищет несуществующего Павлини. Потом, очнувшись, соображает, что Павлини, по всей вероятности, он сам, Солоуэй, и есть, и рассыпается в неумеренно восторженных приветствиях.

Бернард. О! Здравствуйте! Здравствуйте! Мисс Джарвис? Ну разумеется, мисс Джарвис! Очень, очень рад. Я, признаться, опешил, просто онемел поначалу: вы такая красивая, намного, намного красивее, чем на фотографии!

Ханна. На какой фотографии?

Она снимает туфли – в грязи и глине.

Бернард. На задней странице обложки. Простите, что вам пришлось вернуться из-за меня в дом, но леди Хлоя великодушно и настойчиво…

Ханна. Ничего. Иначе вы бы испачкали обувь.

Бернард. Да-да, очень предусмотрительно! И как мило, что вы готовы уделить мне несколько минут вашего драгоценного времени!

Он явно перебарщивает. Она смотрит на него долго, пристально.

Ханна. Вы журналист?

Бернард (негодующе). Ни в коем случае!

Ханна (разглядывая свои туфли). Все-таки нельзя рыться в канаве без сапог. Теперь будут целый день хлюпать. Какие страхолюдины!

Бернард (внезапно). Плюх – хлюп.

Ханна. Что-что?

Бернард. Это моя теория. Из плюха, то есть общения с водой, всегда получается хлюп: или ботинки хлюпают, или нос… А страхолюдинами, кстати, в некоторых странах называют пугала, которые ставят на поля нагонять страху на птиц и коров, а вовсе не на людей.

Бернард производит на Ханну все более и более неприятное впечатление, но сам об этом не подозревает и продолжает безмятежно болтать. Ханна смотрит на него пристально.

Ханна. Мистер Павлини, вы ведь по делу? Чем могу служить?

Бернард. Ну, во-первых, меня зовут Бернард. Давайте уж по имени, запросто.

Ханна. Хорошо, спасибо.

Подходит к стеклянной двери и принимается стучать облепленными грязью туфлями друг об дружку, соскребать и стряхивать с них комья глины.

Бернард. Ваша книга! Это настоящее откровение! Каролина Лэм предстает в ней совершенно иной! Я взглянул на нее вашими глазами и точно узнал заново! Стыдно признаться, я никогда не включаю в лекции ее прозу, а ведь вы правы: она совершенно удивительна. Вообще начало девятнадцатого века – мой период. Я люблю его самой нежной любовью.

Ханна. Вы преподаете?

Бернард. Да. И пишу. Как вы, как все мы, хотя мои книги не раскупаются так успешно, как ваша “Каро”.

Ханна. Я не преподаю.

Бернард. Нет? Что ж, за это вас можно только уважать! Возвратить потомкам забытого писателя – завидный удел. Мечта английского профессора…

Ханна. А как же лекции? Студенты?

Бернард. Подумаешь! Щенков надо бросать в воду, пускай барахтаются… Так что примите мои самые искренние поздравления. Полагаю, теперь кто-нибудь наверняка издаст oeuvre Каролины Лэм.

Ханна. Да, возможно.

Бернард. Великолепно! Браво! Даже просто как документ, проливающий пусть слабый, пусть отраженный свет на характер лорда Байрона, ваша книга неизбежно будет…

Ханна. Бернард, так, кажется?

Бернард. Да.

Ханна. Я надеваю туфли.

Бернард. Почему? Вы уходите?

Ханна. Нет. Просто хочу пнуть вас в задницу. И побольнее.

Бернард. Вас понял. Перехожу к делу. Эзра Чейтер.

Ханна. Эзра Чейтер.

Бернард. Родился в Твикенгеме, графство Мидлсекс, в 1778 году. Автор двух поэм. “Индианка” – опубликована в 1808 – и “Ложе Эроса” – опубликовано в 1809 году. После 1809 года никаких сведений. Исчез с горизонта.

Ханна. Понятно. Что дальше?

Бернард (лезет в портфель). Чейтер связан с поместьем Сидли-парк. (Достает из портфеля “Ложе Эроса”. Читает написанную от руки дарственную надпись.) “Моему щедрому другу Септимусу Ходжу, который всегда готов отдать все лучшее, – от автора, Эзры Чейтера. Сидли-парк, Дербишир, 10 апреля 1809 года”. (Передает ей книгу.) Смиренный раб в вашей власти!

Ханна. “Ложе Эроса”. Хорошая вещь?

Бернард. Весьма любопытная.

Ханна. И вы думаете выжать из этого Чейтера книгу?

Бернард. Нет-нет, от силы статью для “Вестника новейших исследований по английской литературе”. О Чейтере очень мало известно. Почти ничего. В “Словаре национальных биографий”, разумеется, ни слова: ко времени его подготовки он был уже совершенно забыт.

Ханна. А родственные связи?

Бернард. По нулям. И в базе данных Британской библиотеки нашелся только один Чейтер.

Ханна. Современник?

Бернард. Да. Но, в отличие от нашего Эзры, не поэт, а ботаник. Описал какую-то разновидность далий на острове Мартиника и умер там же от укуса обезьяны.

Ханна. А Эзра Чейтер есть в каталоге?

Бернард. Только в периодике. Упомянут дважды, поскольку на каждую его книгу давали пространную рецензию в “Забавах Пиккадилли”. Был в те времена такой листок, выходил трижды в неделю в большом формате. Но сведений, кроме имени автора, никаких нет.

Ханна. А это вы где откопали? (Кивает на книгу.)

Бернард. В частной коллекции. На следующей неделе мне предстоит читать в Лондоне лекцию, и я хотел бы рассказать о Чейтере, он представляется мне весьма любопытным. Поэтому всевозможные детали – о нем или об этом Септимусе Ходже, любые нити, любые имена… Буду чрезвычайно признателен.

Пауза.

Ханна. Гм… Что-то новенькое. Лебезящий академик.

Бернард. Ну что вы…

Ханна. Так и есть, не отнекивайтесь. Прежде академики мен только по плечу похлопывали: пиши-пиши, мол, девочка, почитаем.

Бернард. Невероятно!

Ханна. Очень вероятно. Байроноведы – вся шайка – и вовсе ширинки порасстегивали и облили мою книгу – от избытка снисходительности. Да, кстати, где вы препо… То есть где барахтаются ваши студенты?

Бернард. Э… В Сассексе.

Ханна. В Сассексе… (На миг задумывается.) Солоуэй. Да, точно, Солоуэй. Вылил свою струю – мощную, на тысячу слов – в “Обсервере”. Кыш, мол, с чужих угодий, тут мы пасемся. И под зад шлепнул напоследок – чтоб побыстрей выкатывалась. Солоуэй из Сассекса. Вы должны его знать.

Бернард. Повторяю, я – всецело в вашей власти.

Ханна. Еще бы… Ну, и где волшебное слово?

Бернард. Пожалуйста!

Ханна. Ладно. Садитесь.

Бернард. Спасибо.

Он садится. Она остается стоять. Возможно, она из курящих. Если так, то сейчас – самое время. Хорошо бы она вставила сигарету в коротенький мундштук. Или курила бы длинные коричневые “женские” сигаретки.

Ханна. Как вы узнали, что я здесь?

Бернард. Я не знал. Я говорил по телефону с хозяйским сыном, но он не упомянул вашего имени. А потом и вовсе забыл о моем приезде и никого не предупредил.

Ханна. Это Валентайн. Преподает в Оксфорде. То есть числится.

Бернард. Я встречал его раньше. Из этих… “Многоуважаемый шкаф! Приветствую твое существование…”

Ханна. Мой жених.

Она выдерживает его долгий пристальный взгляд.

Бернард (после паузы). Что ж, рискну. Ты лжешь.

Ханна (после паузы). Не слабо, Бернард.

Бернард. Боже…

Ханна. Он называет меня невестой.

Бернард. Почему?

Ханна. В шутку.

Бернард. Ты ему отказала?

Ханна. Не говори ерунды. Разве я гожусь в графини?

Бернард. Нет, конечно. Это он для красного словца. “Моя черепаха Молния, моя невеста Ханна…”

Ханна. Да. Верно. В тебе что-то есть, Бернард. Не скажу “приятное”, но… Занятное.

Бернард. А что он делает, твой Валентайн?

Ханна. В аспирантуре учится. Биолог.

Бернард. Он же математик!

Ханна. Его объект – тетерки и куропатки.

Бернард. Стреляет?

Ханна. Считает. На компьютере.

Бернард. А кто этот мальчик? Который молчит.

Ханна. Гас.

Бернард. Он болен?

Ханна. Не спрашивала.

Бернард. Отца я пока не видел, но тоже, судя по всему, экземплярчик.

Ханна. Да уж…

Бернард. А мамаша помешана на садоводстве. Слушай, что тут происходит?

Ханна. То есть?

Бернард. Я когда подъезжал, чуть ей голову не снес. Рылась в какой-то канаве.

Ханна. Археологические раскопки. Когда-то здесь был регулярный итальянский парк, года до 1740-го. Леди Крум интересуется историей имения. Я прислала ей свою книгу, там – если помнишь, если ты ее вообще читал, в чем я лично сомневаюсь, – есть довольно подробное описание сада Каролины в Брокет-холле. Теперь я помогаю Гермионе в раскопках.

Бернард (потрясенно повторяет). Гермионе…

Ханна. Есть точные чертежи, есть садовые книги, только никто этим раньше не занимался.

Бернард. Начинаю тобой восхищаться.

Ханна. А прежние восторги, значит, по боку? Вранье?

Бернард. Конечно. И с фотографией полное соответствие. Насчет книги – не уверен.

Она задумчиво разглядывает его. Он ждет, уверенный в победе.

Ханна. Септимус Ходж был домашним учителем.

Бернард (тихо). Вот умница.

Ханна. Он обучал дочь лорда Крума. Сын учился в Итоне. Септимус жил в доме: в расходной книге против его имени значатся вино и свечи. Не гость, но и не слуга. Среди документов сохранилось его письмо, саморекомендация. Потом отыщу. Насколько мне помнится, он изучал в Кембридже математику и естественную философию. Некоторым образом ученый.

Бернард. Очень впечатляюще. Спасибо. Ну а Чейтер?

Ханна. О нем ничего нет.

Бернард. Ни документа? Ни строчки?

Ханна. Ничегошеньки.

Бернард. А в библиотеке?

Ханна. Каталог составлен в восьмидесятых годах прошлого века. Я проглядела почти все.

Бернард. Каталог или книги?

Ханна. Каталог.

Бернард. Плохо. Смотреть надо книги.

Ханна. Извини.

Бернард. А в письмах? Его никто не упоминает?

Ханна. Увы. Твой любимый период я изучала внимательно. Потому что это и мой период.

Бернард. Правда? Я ведь, собственно, даже не знаю, чем ты сейчас зани…

Ханна. Отшельником Сидли-парка.

Бернард. Хм… Кто такой?

Ханна. Моя веха. Его жизнью я измеряю нервный срыв, который претерпело романтическое мироощущение. Поэтому меня интересует ландшафт и литература примерно с 1750 по 1834 год.

Бернард. Что случилось в 1834 году?

Ханна. Умер мой отшельник.

Бернард. Логично.

Ханна. Что значит “логично”?

Бернард. Ничего.

Ханна. Но ты же имел что-то в виду?

Бернард. Да нет… Впрочем… Колридж тоже умер в 1834 году.

Ханна. Верно, умер. И весьма кстати. (Уже мягче.) Спасибо, Бернард. (Подходит к конторке и открывает альбом с акварелями Ноукса.) Посмотри, вот он.

Бернард заглядывает в альбом.

Бернард. Гм…

Ханна. Единственное изображение отшельника Сидли-парка.

Бернард. Весьма библейский образ.

Ханна. Разумеется, фигура подрисована позднее. Ноукс писал акварели, когда эрмитаж был только в проекте.

Бернард. Ноукс? Художник?

Ханна. Архитектор. Точнее, специалист по ландшафтной архитектуре. Он делал для своих клиентов такие альбомы, вроде рекламного проспекта. (Демонстрирует.) Видишь? Пейзаж “до” и “после”. Вот так выглядел парк до… ну, скажем, 1810 года. Все мягко, покато, безмятежно, извилисто: водна гладь, купы дерев, лодочный павильон в классическом стиле.

Бернард. Прелестно. Настоящая Англия.

Ханна. Не говори ерунды, Бернард. Английский пейзаж изобрели садовники в подражание иноземным художникам, а те, в свою очередь, возрождали классических авторов. Английский пейзаж завезли в Англию в чемодане: сувенир из заморского путешествия. Суди сам: Дар Браун подражал Клоду , а тот воплощал на холсте Вергилиевы тексты. Короче, аркадская идиллия! Ну а здесь, благодаря вмешательству Ричарда Ноукса, природа становится дикой, бурной, неукротимой – в стиле Сальватора Розы. Готический роман в пейзаже. Только вампиров не хватает… Да, между прочим, моего отшельника упоминает в письме твой прославленный однофамилец.

Бернард. Который?

Ханна. Томас Лав Павлини.

Бернард. Павлини? Ах да, Павлини…

Ханна. Я обнаружила это в статье об отшельниках и анахоретах. Опубликована в “Корнхиллском журнале” в шестидесятых годах. (Роется в кипах книг на столе, находит журнал.) В 1862 году. Павлини называет его… (Цитирует по памяти.) “Не деревенский дурачок, не пугало для дам и девиц, но истинный ум среди лишенных ума, пророк среди безумцев”.

Бернард. Фигура речи.

Ханна (занята поисками). Да-да… Что ты сказал?

Бернард. Ничего.

Ханна (находит нужное место в тексте). Вот. “Мы видели письмо, написанное автором “Аббатства кошмаров” около тридцати лет назад, где говорится об его поездке в Сидли-парк, поместье лорда Крума…”

Бернард. Письмо к Теккерею?

Ханна (застигнута врасплох). Не знаю. Какая разница?

Бернард. Никакой. Прости. (Все его вопросы и недоговоренности рассчитаны на то, чтобы вселить в нее новые – напрасные – надежды. Но Ханна не заглатывает наживку.) Только ведь Теккерей редактировал “Корнхилл” до 1863 года, до самой – как ты понимаешь – смерти. Отец его служил в Ост-индской компании, где Павлини занимал пост ревизора, поэтому вполне возможно, что… если статья написана Теккереем… письмо тоже адресовано… Ладно, прости. Продолжай… Впрочем, Ост-индская библиотека в Блэкфрайерсе располагает почти всеми письмами Павлини, поэтому будет очень легко… Прости. Можно взглянуть? (Она молча передает ему “Корнхилл”.) Ну разумеется. Выдрано из середины. Ни имени адресата, ни подписи автора. Может, и стоит… Ладно, продолжай, я слушаю… (Он листает статью и вдруг начинает хихикать.) Ну еще бы! Типичный Теккерей. Никаких сомнений. (Захлопывает журнал.) Невыносимо… (Отдает ей журнал.) Так о чем ты говорила?

Ханна. Ты всегда такой?

Бернард. Какой?

Ханна. Суть в том, что Крумы истинной цены своему отшельнику не знали. Торчит себе и торчит под носом. Целых двадцать лет. Крумы, как я выяснила, нигде о нем не упоминают. И, к сожалению, письмо Павлини – по-прежнему единственный источник. Когда я это прочитала… (Кивает на журнал.) Наверно, у тебя тоже такое бывает… вроде озарения… И ты точно знаешь, о чем будет твоя следующая книга. Отшельник Сидли-парка дл меня…

Бернард. Веха.

Ханна. Явление свыше.

Бернард. Точно. Явление свыше.

Ханна. Его словно поместили в пейзаж. Как фарфоровую статуэтку. Гномика. Так он и прожил всю жизнь – элементом декора. Одной из красот сада.

Бернард. Он чем-нибудь занимался?

Ханна. Даже очень. После его смерти из эрмитажа выгребли множество бумаг. Весь домик был завален бумагами – сотни, тысячи листов. Павлини пишет: все ждали гениальных откровений. Выяснилось, разумеется, что он был чокнутый. Все до последней странички было испещрено каббалистическими закорючками с доказательством скорого конца света. Само совершенство, правда? Идеальный символ.

Бернард. Правда. Только чего?

Ханна. Всего романтического мифа, Бернард! Блефа, в который выродилась эпоха Просвещения. Век Интеллекта, век Разума – сурового, безжалостного, непреклонного – взял и вывернулся наизнанку. Умалишенного подозревают в гениальности! И обрамление достойное: дешевые готические ужасы и фальшивый трепет сердец. Все это великолепно отражено в истории сада. Сохранилась гравюра. Сидли-парк в 1730 году. Прослезиться можно от умиления. Райский сад в эпоху всеобщего Разума. К 1760 году от него не остается и следа. Все, решительно все – фигурно подстриженные кусты, пруды, террасы, фонтаны, липовую аллею, – всю высокую и чистую красоту Дар Браун сравнивает с землей. Накануне трава зеленела у крыльца – теперь она видна разве что на горизонте; лучшая во всем Дербишире живая изгородь из самшита выкорчевана и на ее месте прорыты канавки. Видите ли, изгородь мешала этим болванам притворяться, что Боженька их только что сотворил вместе с природой! А потом является Ричард Ноукс и переиначивает Божий сад сообразно новому понятию о Боге. Когда он закончил, пейзаж выглядел примерно так (показывает на альбом с акварелями). Путь от разума к чувству. То есть полнейший упадок, закат и деградация.

Бернард (оценивающе). Здорово сказано. (Ханна смотрит на него в ожидании подвоха, но он дает серьезную профессиональную оценку.) Выдержит любую критику.

Ханна. Спасибо.

Бернард. Только канавки мне по душе. А ты, похоже, любишь живые изгороди.

Ханна. Я не люблю сентиментальности.

Бернард. Понятно. И это искренне? По-моему, к геометрии сада ты относишься вполне сентиментально. Но про отшельника выстроено славно. Гений в пейзаже.

Ханна (довольная). Книга так и называется.

Бернард. Естественно.

Ханна (уже не столь довольная). Почему “естественно”?

Бернард. Естественно, потому что кем он, собственно, был, пока не стал символом? Кем был гений вне пейзажа?

Ханна. Не знаю.

Бернард. Вот видишь!

Ханна. То есть пока не знаю.

Бернард. И не узнаешь. Что они сделали с его бумагами? Павлини что-нибудь пишет?

Ханна. Устроили большой костер.

Бернард. Вот-вот!..

Ханна. Я еще не просмотрела “садовые книги” леди Крум.

Бернард. Расходные записи или дневники?

Ханна. Там всего понемножку. Пробелов тоже хватает, но период более или менее вырисовывается.

Бернард. В самом деле? А на Байрона ты нигде не натыкалась? Это я так, из праздного любопытства…

Ханна. В библиотеке есть первое издание “Чайльд-Гарольда” и, по-моему, “Английские барды”.

Бернард. С дарственной надписью?

Ханна. Нет.

Бернард. А в письмах он не всплывает?

Ханна. С какой стати? В его письмах Крумы тоже не плавают.

Бернард (безразлично). И то правда. Но Ньюстед отсюда не так уж далеко. Слушай, ты не против, если я немножко покопаюсь? Разумеется, только в бумагах, которые ты уже отработала.

Ханна что-то заподозрила.

Ханна. Так кто тебя интересует, Байрон или Чейтер?

В боковую дверь входит Хлоя. Она без обуви, в одних чулках. Несет целую охапку одинаковых с виду гроссбухов в кожаных переплетах. Она зашла за своими туфлями.

Хлоя. Простите… Я на минутку… В буфетной есть чай… Только из кружек, ничего?

Бернард. Благодарю вас.

Хлоя. Ханна вам покажет.

Бернард. Позвольте, помогу…

Хлоя. Нет-нет, я справлюсь… (Бернард открывает дл нее другую боковую дверь.) Вот, решила спрятать охотничьи книги, а то Валентайн хватится, а их нет. Спасибо.

Бернард закрывает дверь.

Бернард. Какая милая девочка.

Ханна. Гм…

Бернард. Что, в самом деле?

Ханна. Что – “в самом деле”?

Дверь снова приоткрывается, показывается голова Хлои.

Хлоя. Забыла сказать… Мистер Солоуэй, не волнуйтесь, если отец разворчится насчет вашей машины. У него бзик… (Вспоминает, что обещала держать фамилию Бернарда в тайне.) Э… Ну как?.. Сюрприз удался? Вы еще не сказали?! Ой, простите!!! Хотите чаю?.. Извините, если подвела… (Исчезает в полнейшем замешательстве. Дверь закрывается. Пауза.)

Ханна. Ты – полное говно.

Направляется к двери.

Бернард. Дело в том, что Байрон связан с этим местом напрямую!

Ханна останавливается и поворачивается к Бернарду.

Ханна. А мне-то что?

Бернард. Не верю, будто тебе наплевать. Вот увидишь, у байроноведов дружки в ширинках застрянут!

Ханна (выдержав паузу). Почему это?

Бернард. Потому что мы будем сотрудничать.

Ханна. На какую тему?

Бернард. Сядь, объясню.

Ханна. Я лучше постою.

Бернард. Этот экземпляр “Ложа Эроса” принадлежал лорду Байрону.

Ханна. Он принадлежал Септимусу Ходжу.

Бернард. Да, вначале. Но когда в 1816 году Байрон покидал Англию навсегда и его библиотека распродавалась за долги, с аукциона в числе других пошла и эта книга. В Британской библиотеке есть каталог той распродажи. “Ложе” шло под номером 74-А, купил его книготорговец и издатель Джон Солоуэй. Адрес магазина – Опера-корт на Пэлл-Мэлл. Восприемником дела стала фирма “Солоуэй и Мэтлок”. Нынешний Солоуэй – мой двоюродный брат. (Умолкает. После некоторых колебаний Ханна присаживается к столу.) Вот послушай, как развивался сюжет. В 1939 году книги перевезли в Кент, в загородный дом семейства Солоуэй. В сорок пятом вернули в Лондон. А коробку с книгами начала XIX века позабыли, и она валялась в подвале, пока строители туннеля под Ла-Маншем не потребовали продать им дом со всеми угодьями, поскольку там пролегала трасса. Тогда и обнаружили “Ложе” – вместе с аукционной биркой 1816 года. Могу показать ксерокопию.

Достает из портфеля листок и передает Ханне. Та внимательно рассматривает.

Ханна. Хорошо. Допустим. Книга принадлежала Байрону.

Бернард. В ней подчеркнуты некоторые строфы. (Ханна берет книгу в руки, листает.) И все они, и только они, – нет, нет, смотри на меня, а не в книгу! – все подчеркнутые строфы приводятся дословно, то есть цитируются в рецензии на “Ложе Эроса”, которая вышла 30 апрел 1809 года в “Забавах Пиккадилли”. И в первых же строках рецензент напоминает читателям свой отзыв об “Индианке” – предыдущей книге того же автора.

Ханна. Рецензентом наверняка был Ходж. “Моему щедрому другу Септимусу Ходжу, который всегда готов отдать все лучшее, – от автора”.

Бернард. В том-то и штука! Рецензент из “Пиккадилли” высмеял обе книги!

Ханна (помолчав). А по стилю-то тянет на Байрона?

Бернард (доставая из портфеля еще две ксерокопии). Рука Байрона! Еще более по-байроновски, чем рецензия на Вордсворта, которую Байрон уж точно написал, правда, годом раньше!

Ханна просматривает статьи.

Ханна. Ясно. Что ж, поздравляю. Очень возможно. Две доселе неизвестные рецензии молодого Байрона. Какая находка!

Бернард. Это еще не все. В книге, благодаря застежкам, сохранились три документа. (Достает из портфеля пакет, вынимает три бумажки. Это подлинники. Он зачитывает их поочередно.) “Сэр, нам необходимо уладить дело, не терпящее отлагательства. Жду вас в оружейной комнате. Э.Чейтер, эсквайр”. “Муж послал в город за пистолетами. Отрицайте то, чего нельзя доказать, – во имя Любови. Я сегодн у себя, к столу не выйду”. Без подписи. “Сидли-парк, 11 апрел 1809 года. Сэр, вы лжец и развратник! Вы оклеветали меня в прессе и покусились на мою честь! Извольте дать мне сатисфакцию – как мужчине и поэту. Э.Чейтер, эсквайр”.

Пауза.

Ханна. Великолепно. Но неубедительно. Книга заведомо попадет к Байрону только через семь лет. Она не связывает его непосредственно с Чейтером или поместьем Сидли-парк. Или с Ходжем. Более того, в письмах Байрона нет ни намека на скандальчик. А он бы вряд ли стал держать язык за зубами.

Бернард. Скандальчик?

Ханна. Ну конечно. Он бы выставил Чейтера на посмешище.

Бернард. “Скандальчик”! “Посмешище!” (Смолкает и выдерживает эффектную паузу.) Он убил Чейтера.

Ханна (громко и пренебрежительно фыркает). Ты подумай!

Бернард. Чейтеру был тридцать один год. Автор двух книг. И вдруг, с апрел 1809 года, – как отрезало. После “Ложа” – ни строчки. А Байрон… Байрон как раз тогда, в марте, опубликовал сатиру “Английские барды и шотландские обозреватели”. Он известен, он обрел имя. И вдруг – срывается в Лисабон на первом попавшемся корабле и проводит за границей два года. Ханна! Нас ждет слава! В крумовских бумагах наверняка найдется что-нибудь, какая-то зацепка…

Ханна. Ничего нет, я смотрела.

Бернард. Но ты искала не это. И не жди ясных как дважды два дневниковых записей. “Лорд Байрон был очень весел за завтраком…”

Ханна. И все же его присутствие вряд ли могло остаться никем и нигде не упомянутым. Я же таких свидетельств не встречала. Думаю, он тут никогда не был.

Бернард. Спорить не стану. Но позволь мне все же покопаться в документах.

Ханна. Нам будет слишком тесно.

Бернард. Милая девочка, знаю толк в научных изысканиях, я умею…

Ханна. Я не милая и не девочка. Если наткнусь на след Байрона, Чейтера или Ходжа – дам знать. Солоуэю, в Сассекс.

Пауза. Она встает.

Бернард. Спасибо. И прости за эту нелепую шутку с фамилией.

Ханна. Ничего, переживем.

Бернард. Кстати, где учился Ходж?

Ханна. В Тринити.

Бернард. В Тринити-колледже?!

Ханна. Да. (После некоторых колебаний.) Да. Там же, где Байрон.

Бернард. А родился он когда?

Ханна. За пару лет до Байрона. В тот год ему было года двадцать два.

Бернард. Так они учились в Кембридже в одно время?!

Ханна (устало). Да, Бернард. И, без сомнения, выступали за одну команду, когда Харроу играл с Итоном в крикет.

Бернард подходит к ней вплотную.

Бернард (спокойным, ровным голосом). Ты хочешь сказать, Септимус Ходж учился с Байроном и в школе?

Ханна (немного смущенно). Да… возможно… так и было…

Бернард. Ну ты даешь! Телка ты телка…

Невыразимо счастливый, Бернард обнимает Ханну и громко чмокает ее в щеку. В этот момент входит Хлоя.

Хлоя. Ой… э… я решила сама принести вам чаю. (В руках у нее подносик с двумя кружками.)

Бернард. Мне надо заняться машиной.

Ханна. Хочешь спрятать ее от графа?

Бернард. Спрятать? Да я ее продам! Есть в поселке какая-нибудь гостиница? Кабак, куда пускают постояльцев? (Поворачивается спиной к женщинам, так как намерен пройти через сад.) Ну, ты ведь рада, что я здесь? (Выходит.)

Хлоя. Он сказал, что знает тебя…

Ханна. Ты что-то путаешь.

Хлоя. Вернее, не так. Он сказал, что хочет сделать тебе сюрприз. Это, конечно, не одно и то же… Зато сексуальная энергия в нем так и кипит.

Ханна. Что?

Хлоя. Смотри, какой шаг упругий! Верный признак. Хочешь, приглашу его на танцульки? Для тебя, а?

Ханна. Куда? Ни в коем случае!

Хлоя. Или сама пригласи, так даже лучше. Пусть приходит как твой партнер.

Ханна. Перестань. За чай спасибо.

Хлоя. Если он тебе не нужен, сама займусь. Он женат?

Ханна. Поняти не имею. Разве у тебя мало скаковых жеребцов?

Хлоя. Ханна, я же для тебя стараюсь.

Ханна. Поверь, это уже не так насущно.

Хлоя. Но тебе нужен партнер для танцев. А он классический вариант – фат и щеголь.

Ханна. Я не желаю расфуфыриваться для танцев, и партнер мне не нужен, а Солоуэй – и подавно. Я вообще не танцую.

Хлоя. Ну чего ты сразу в бутылку лезешь? Сама же с ним целовалась!

Ханна. Это он меня целовал. От избытка научного энтузиазма.

Хлоя. Ладно. Не упрекай меня потом, у тебя были все возможности. Зато мой гениальный братец вздохнет спокойно. Он ведь в тебя влюблен, знаешь?

Ханна (сердито). Это шутка!

Хлоя. Только не для него.

Ханна. Не глупи! Это и шуткой-то не назовешь. Мы просто дурачимся…

Из сада появляется Гас – по обыкновению молчаливый, стеснительный.

Хлоя. Привет, Гас, что там у тебя?

В руке у него яблоко – только что сорванное, с парой зеленых листочков. Он протягивает яблоко Ханне.

Ханна (удивленно). Ой!.. Спасибо!

Хлоя (выходя). Ну, что я говорила?

Хло закрывает за собой дверь.

Ханна. Спасибо. Господи… Спасибо…

Сцена третья

Комната для учебных занятий. Следующее утро. В комнате: Томасина на своем месте за столом; Септимус с только что полученным письмом в руках; Джелаби – в ожидании ответа на доставленное им письмо.

Перед Септимусом раскрыто “Ложе Эроса”; рядом – исписанные листы. Папка с его бумагами тоже на столе. Плавт (черепашка) удерживает листы своим весом – чтобы не разлетелись. Кроме того, на столе появилось яблоко, по всем признакам – из предыдущей сцены.

Септимус (не отрывая глаз от письма). Почему вы остановились?

Томасина переводит с листа отрывок из латинского текста. Это дается ей с некоторым трудом.

Томасина. Solio insessa… in igne… восседавшая на троне… в огне… и еще на корабле… sedebat regina… сидела королева…

Септимус. Ответа не будет, Джелаби. Спасибо. (Складывает письмо и засовывает его между страниц “Ложа Эроса”).

Джелаби. Я так и передам, сэр.

Томасина. … ветер, благоухавший сладко… purpureis velis… от, или посредством, или с помощью, или благодаря пурпурным парусам.

Септимус (обращаясь к Джелаби). Чуть позже я попрошу вас отправить кое-что по почте.

Джелаби. К вашим услугам, сэр.

Томасина. …был подобен… чему-то… от, или посредством, или с помощью, или благодаря любовникам – о Септимус! – musica tibiarum imperabat… музыкой… звуками свирелей командовал…

Септимус. Лучше “правил”.

Томасина. Серебряными веслами. Нет. Серебряные весла… волновали океан… точно… словно… будто… любовные касания.

Септимус. Очень хорошо.

Берет в руки яблоко. Отрывает листья и черенок, кладет на стол. Отрезает кусочек карманным ножом, жует, отрезает другой кусочек и предлагает Плавту.

Томасина. Regina reclinabat… королева… отклонилась… practer descriptionem… неописуемо… в золотом шатре… словно Венера или даже…

Септимус. Побольше поэзии! Побольше поэзии!

Томасина. Откуда взять поэзию, если ее нет в латыни.

Септимус. Н-да, беспощадный вы критик.

Томасина. Это королева Дидона?

Септимус. Нет.

Томасина. А какой поэт это написал?

Септимус. Вы с ним хорошо знакомы.

Томасина. Я? Знакома?

Септимус. Не римлянин.

Томасина. Господин Чейтер?

Септимус. Перевод ваш действительно смахивает на вирши Чейтера.

Септимус берет перо и продолжает писать.

Томасина. А, знаю, это твой друг Байрон!

Септимус. Лорд Байрон, с вашего разрешения.

Томасина. Маменька в него влюблена.

Септимус (поглощен своим занятием). Да. Что? Ерунда.

Томасина. Не ерунда. Я видела их вместе в бельведере. (Септимус замирает, не дописав слово. Поднимает наконец глаза на Томасину.) Лорд Байрон читал ей из своей сатиры, а маменька смеялась, наклонив голову самым обольстительным образом.

Септимус. Она просто не поняла сатиру и смеялась из вежливости. Чтобы не обидеть гостя.

Томасина. Конечно, она сердита на папу за эту затею с парком… Но это не причина для такой вежливости. И из спальни спустилась сегодня чуть не спозаранку. Лорд Байрон был очень весел за завтраком. И о тебе отзывался с почтением.

Септимус. Да ну?

Томасина. Он считает, что ты большой острослов. Пересказал – почти наизусть – твою статью… забыла, в каком журнале… про книжку, которая называется “Индианка”, а ты обозвал ее “Индейкой” и написал, что даже собака такой пищей побрезгует.

Септимус. Ах, вот оно что! Господин Чейтер, вероятно, тоже выходил к завтраку?

Томасина. Разумеется. Он не лежебока. Не то что некоторые.

Септимус. Ну, ему же не надо готовить для вас задания по латыни, исправлять математику… (Вытаскивает из-под Плавта тетрадь с домашним заданием Томасины и кидает ей через стол.)

Томасина. Исправлять? А что там неправильно? (Заглядывает в тетрадь.) Пять с минусом? Фи! За что минус?

Септимус. За то, что сделано больше, чем задано.

Томасина. Ты не оценил мое открытие?

Септимус. Вымысел, пускай и научный, – еще не открытие.

Томасина. А насмешка – еще не опровержение. (Септимус складывает письмо, растапливает воск, запечатывает письмо, надписывает адрес.) Ты на меня дуешься, оттого что маменька привечает твоего друга. Ну и пусть! Пусть хоть сбегут отсюда за тридевять земель! Им все равно не остановить прогресс науки. Я считаю, что сделала изумительное открытие. Сам посуди! Каждую неделю я, по твоему заданию, строю графики уравнений, точка за точкой: откладываем x, откладываем y, на пересечении получаем… И каждый раз получаем какую-нибудь простенькую геометрическую фигуру, словно мир состоит из одних только дуг и углов. Но, Септимус! Если есть кривая, похожа на колокол, должна быть и кривая, похожая на колокольчик! На одуванчик! На розу! Септимус, что говорит наука? Можно числами выразить природу?

Септимус. Можно.

Томасина. Почему тогда твои уравнения описывают только то, что человек делает своими руками?

Септимус. Не знаю.

Томасина. Если б Создатель следовал твоей логике, он сотворил бы… не живой сад, а разве что садовую беседку.

Септимус. Господни уравнения уводят в беспредельность, в иные миры. Нам не дано их постичь.

Томасина. Просто ты слаб! Духом и сердцем! Да, мы действительно сидим в центре лабиринта. Но мы должны найти выход. Начнем с чего-нибудь простенького. (Берет со стола листок от яблока.) Я изображу этот листок графически, выведу уравнение… И ты, наставник Томасины Каверли, прославишься в веках, а о лорде Байроне никто и не вспомнит.

Септимус заканчивает манипуляции с письмом. Кладет его в карман.

Септимус (строго). Вернемся к Клеопатре.

Томасина. Так это Клеопатра?! Ненавижу!

Септимус. Ненавидите? Почему?

Томасина. Она оболванила женщин! Из-за нее на уме у всех одна любовь. Новая любовь, далекая любовь, утраченная любовь… Второй такой провокаторши ни в литературе, ни в истории не сыскать! Не успевает римский генерал бросить якорь под ее окнами, как целая империя летит в тартарары. Империю попросту сдают в заклад – за ненадобностью. Будь на ее месте королева Елизавета, она бы сумела повернуть историю по-другому. Мы любовались бы сейчас пирамидами Рима и великим сфинксом Вероны…

Септимус. Боже упаси.

Томасина. Но не тут-то было! Эта египетская дурочка заключает врага в карнальное объятие, а он сжигает дотла великую Александрийскую библиотеку и даже штраф не платит за невозвращенные книги. Септимус! Как? Как пережить такую утрату?! Сгорели все греческие трагедии и комедии! Не меньше двухсот пьес Эсхила, Софокла, Еврипида; тысячи стихотворений; личная библиотека Аристотеля, которую привезли в Египет предки этой идиотки! Да как же нам утешиться в своей скорби?

Септимус. Очень просто. Чем подсчитывать убытки, прикинем лучше, что осталось в целости и сохранности. Семь пьес Эсхила, семь – Софокла, девятнадцать – Еврипида. Миледи! Об остальных и горевать не стоит, они нужны вам не больше пряжки, которая оторвалась от вашей туфельки в раннем детстве, не больше, чем этот учебник, который наверняка потеряется к вашей глубокой старости. Мы подбираем и, одновременно, роняем. Мы – путники, которые должны удерживать весь свой скарб в руках. Выроним – подберут те, кто идет следом. Наш путь долог, а жизнь коротка. Мы умираем в дороге. И на этой дороге скапливается весь скарб человечества. Ничто не пропадает бесследно. Все потерянные пьесы Софокла обнаружатся – до последнего слова. Или будут написаны заново, на другом языке. Люди снова откроют древние способы исцеления недугов. Настанет час и для математических открытий, тех, которые лишь померещились гениям – сверкнули и скрылись во тьме веков. Надеюсь, миледи, вы не считаете, что, сгори все наследие Архимеда в Александрийской библиотеке, мы бы сейчас не имели… да хоть штопора для бутылок? У меня, кстати, нет ни малейших сомнений, что усовершенствованная паровая машина, которая приводит в такой экстаз господина Ноукса, была впервые начерчена на папирусе. И пар, и медные сплавы были изобретены не в Глазго. Так на чем мы остановились? Позвольте… Попробую-ка я сделать для вас вольный перевод. Когда мы учились в Харроу, вольные переводы давались мне даже лучше, чем лорду Байрону. (Забирает у нее листок, внимательно изучает текст, раздумывает над парой латинских фраз и – начинает.) Итак: “Корабль, где восседала королева, подобен был… златому трону и сиял… на водах жарких, знойных, точно пламя…” – Так-так, что здесь? – “А… пурпур парусов под сладким ветром дышал и волновался, точно грудь…”

Томасина (сообразив, что ее провели, приходит в бешенство). Обманщик!

Септимус (невозмутимо). “И слаженно серебряные весла…”

Томасина. Обманщик!

Септимус. “…под звуки флейты били по воде, пеня ее, дразня и возбуждая”.

Томасина (вскочив). Обманщик! Обманщик! Обманщик!

Септимус (уже без всяких запинок, с невероятной легкостью).

Сама же королева так прекрасна

была, что не сказать словами.

Под сенью томной возлежа…

Томасина. Чтоб ты сдох!

Томасина в слезах убегает в сад. В дверях она чуть не сталкивается с Брайсом. Скрывается из виду. Брайс входит в комнату.

Брайс. Бог мой, старина, что ты ей такого сказал?

Септимус. Сказал? А что я ей сказал?

Брайс. Ходж!

Септимус выглядывает за дверь, слегка озабоченный поведением Томасины, и видит Чейтера. Тот ищет, за что бы спрятаться.

Септимус. Чейтер! Мой любезный друг! Не прячьтесь! Входите, сэр! Смелее!

Оробевший Чейтер позволяет втянуть себя в комнату. Брайс пыжится как индюк, то есть держится с большим достоинством.

Чейтер. Капитан Брайс оказал мне честь… то есть… сэр… все, что вы имеете сказать мне, сэр… адресуйте капитану Брайсу.

Септимус. Занятно. (Обращается к Брайсу.) Ваша жена вчера не появлялась, сэр. Надеюсь, она не больна?

Брайс. Моя жена? У меня нет жены. Какого черта?! Что ты имеешь в виду?

Септимус начинает было отвечать, но затем озадаченно замолкает. Поворачивается к Чейтеру.

Септимус. Не понимаю вашего уговора, Чейтер. А к кому я должен адресоваться, когда хочу обратиться к капитану Брайсу?

Брайс. Берегись, Ходж! Не увиливай!

Септимус (Чейтеру). Кстати, Чейтер… (Осекшись, поворачивается к Брайсу и продолжает.) Кстати, Чейтер, у меня для вас потрясающая новость. Кто-то повадился писать письма от вашего имени. Совершенно дикие и невразумительные. Последнее получил полчаса назад.

Брайс (сердито). Ходж! Позаботься о своей чести! Не способен обсуждать дело, не ерничая, – назови своего секунданта, и он будет представлять теб сообразно достоинству дворянина. Уж, наверно, твой друг Байрон окажет тебе эту услугу.

Септимусу надоело дурачиться.

Септимус. Да, он окажет мне эту услугу. (Настроение Септимуса изменилось, он поворачивается к Чейтеру.) Сэр, сожалею, я нанес вам незаслуженную обиду. Вы – не подлец и не поэт. Вы – хороший, честный малый.

Чейтер (радостно). О! Вот это другой разговор! (Внезапно его охватывает сомнение.) Он что – извиняется?

Брайс. А как же ущерб, нанесенный его супружескому праву через отверстие между…

Чейтер. Фу-у!

Брайс. Через госпожу Чейтер. Ладно, мое дело – сторона.

Их прерывает появившаяся из сада леди Крум.

Леди Крум. О! На ловца и зверь бежит! Господин Чейтер, ликуйте! Лорд Байрон просит вашу новую книгу. Он жаждет ее прочитать и намерен включить ваше имя во второе издание “Английских бардов и шотландских обозревателей”.

Чейтер. Миледи, “Английские барды” – это пасквиль, напраслина, которую лорд Байрон возводит на тех, чья поэзия чище, выше и лучше его собственной. Значит, он намерен оскорбить и меня?

Леди Крум. Ну разумеется. Не так уж плохо быть оскорбленным в компании Роджерса, Мура и Вордсворта. Или вы предпочитаете остаться в тени? А-а! Вот она! “Ложе Эроса”! (Она высмотрела на столе книгу, принадлежащую Септимусу.)

Септимус. Это моя книга, мадам.

Леди Крум. Тем лучше. На то и друзья, чтобы брать у них книги взаймы.

Между страниц “Ложа Эроса” к этому времени уже находятся три письма, не видные благодаря большому формату и застежкам.

Господин Ходж, ваш друг притворяется, будто хочет нас покинуть. Отговорите его! Я и слышать не желаю об отъезде лорда Байрона! Он, видите ли, спешит в Фалмут на мальтийский пакетбот. В мыслях его только Лисабон и Лесбос, в сумках – одни пистолеты, и я тщетно твержу, что зате его безумна. Вся Европа в огне наполеоновских войн; самые привлекательные развалины дворцов и крепостей закрыты для посетителей; дороги забиты войсками на марше; в гостиницах квартирует солдатня, а главное – мода на безбожное республиканство еще не прошла, еще не сменилась естественным образом на свою полную противоположность. Он утверждает: его цель – поэзия. Но из пистолетов не целятся в поэзию. Разве что – в поэтов. Господин Ходж! Приказываю вам забрать у него пистолеты. Он не должен подвергаться опасности. Он сам признался, что его хромота – следствие неудачного обращения с оружием в детстве. Что это за шум?

Шум – это звуки музыки, доносящиеся из соседней комнаты. Играют громко и плохо. Начался этот “шум” вскоре после ухода Томасины.

Септимус. Это новое фортепиано, мадам. Мы взялись за музыку совсем недавно.

Леди Крум. Так ограничьте ваши усилия той частью инструмента, котора звучит “пиано”. А когда чему-нибудь научитесь, можно приниматься и за “форте”.

С книгой в руках леди Крум выплывает обратно в сад.

Брайс. Вот! Это ли не глас Божий?!

Чейтер (с благоговейным трепетом). Отобрать у лорда Байрона пистолеты!

Брайс. Сэр, вы слышали господина Чейтера? Что вы ему ответите?

Септимус, глядевший вслед леди Крум, поворачивается.

Септимус. Отвечу, что убью его. Он мне надоел.

Чейтер (вздрогнув). Что?

Брайс (с воодушевлением). О!

Септимус. Да-да, Чейтер, черт вас побери! Овидий остался бы законотворцем, а Вергилий – землепашцем, знай они, сколь беспредельно глупой и напыщенной будет любовь ваших придурковатых сатиров и тупоумных нимф. Я к вашим услугам. Считайте, что пол-унции металла уже у вас в башке. Сойдемся за лодочным павильоном на рассвете – скажем, в пять часов. Мои лучшие пожелания госпоже Чейтер. За ее благополучие можете не беспокоиться, она ни в чем не будет нуждаться, пока у капитана Брайса звенят в кармане монеты. Он сам ей пообещал.

Брайс. Вы лжете, сэр.

Септимус. Нет, сэр. Возможно, лжет госпожа Чейтер.

Брайс. Признайтесь, что вы лжете, иначе вам придется иметь дело со мной.

Септимус (устало). Что ж, сэр, в пять минут шестого вас устроит? Я как раз успею в Фалмут на мальтийский пакетбот. Вы оба будете мертвы, мой бедный однокашник займет место наставника леди Томасины и, полагаю, все, включая леди Крум, получат наконец полную сатисфакцию. (Выходит и захлопывает за собой дверь.)

Брайс. Рвет и мечет. Но это все пустое. Не волнуйся, Чейтер, я выпущу из него пары.

Брайс выходит в другую дверь. Чейтер не волнуется всего несколько секунд. Как только до него доходит смысл происшедшего, он срывается с места.

Чейтер. Эй! Но я… (Спешит следом за Брайсом.)
Сцена четвертая

Ханна и Валентайн. Она читает вслух. Он слушает. Черепашка Молни лежит на столе. От Плавта она почти неотличима. Перед Валентайном – папка Септимуса, естественно несколько выцветшая. Она открыта. В папке может быть что угодно, например чистая писчая бумага, но непременным образом с ней связаны следующие три предмета: тонкий учебник элементарной математики; лист с графиком, математическими выкладками, стрелочками и т.д. и тетрадь Томасины, в которой она решала уравнения. Ее-то и листает Валентайн, слушая, как Ханна читает вслух из учебника.

Ханна. “Я, Томасина Каверли, открыла воистину удивительный метод, с помощью которого все природные формы раскроют свои математические секреты и обретут свое числовое выражение. Эти поля слишком узки, поэтому рекомендую читателю “Новейшую геометрию неправильных форм” Томасины Каверли”.

Пауза. Она передает учебник Валентайну. Он пробегает глазами только что прочитанные строки. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля – тихая, ненавязчивая импровизация.

Это имеет какой-нибудь смысл?

Валентайн. Не знаю. Есть ли в этой жизни вообще смысл, кроме математического?

Ханна. Я про математический и спрашиваю.

Валентайн (снова берет тетрадь). Это итерационный алгоритм.

Ханна. Что?

Валентайн. Ну… черт… как же объяснить? Итерация и есть итерация… (Пытаетс говорить как можно проще.) Итерация – это повторение. Слева – графики, справа – их числовые выражения. Но масштаб все время меняется. Каждый график – это малая, но сильно увеличенная часть предыдущего. Берешь ты, допустим, фотографию и увеличиваешь какую-то деталь. А потом – деталь этой детали. До бесконечности. У нее просто тетрадка кончилась.

Ханна. Это сложно?

Валентайн. Математическая подоплека очень проста. Тебя учили этому в школе. Уравнения с иксом и игреком. Значение x определяет значение y. На пересечении ставится точка. Потом ты берешь следующее значение x. Получаешь новый y, отмечаешь новую точку. И так – несколько раз. Потом соединяешь точки, то есть строишь график данного уравнения.

Ханна. Она это и делает?

Валентайн. Нет. Не совсем. Вернее, совсем не это. Она… Получив значение y, она каждый раз принимает его за новый x. И так далее. Вроде подкормки. Она как бы подкармливает уравнение его собственным решением и принимается решать заново. Это и есть итерация.

Ханна. Тебя это удивляет?

Валентайн. В какой-то мере. Сам я этой техникой пользуюсь, считаю тетеревов и куропаток. Но применяют ее не так давно. Лет двадцать, не больше.

Пауза.

Ханна. Почему же она это делает?

Валентайн. Понятия не имею. (Пауза.) Я думал, ты занимаешься своим отшельником.

Ханна. Занимаюсь. Пока занимаюсь. Но этот Бернард… Нелегка принесла его, ей-Богу… Короче, выяснилось, что у домашнего учителя Томасины были крайне интересные связи. Бернард шарит теперь по всем полкам и углам, точно собака-ищейка. Эта папка, кстати, валялась в буфете.

Валентайн. Тут повсюду полно старья. Гас обожает копаться в старых бумагах, картинах. Впрочем, выдающихся мастеров нет. Так, по мелочи.

Ханна. Учебник математики принадлежал ему, учителю. Там сбоку его имя.

Валентайн (читает). “Септимус Ходж”.

Ханна. Как ты думаешь, почему все это сохранилось?

Валентайн. Непременно должна быть причина?

Ханна. А график? Он к чему относится?

Валентайн. Я-то откуда знаю?

Ханна. Почему ты сердишься?

Валентайн. Я не сержусь. (Помолчав.) Когда твоя Томасина решала задачки, математика была примерно такой, как последние две тысячи лет. Классической. И еще лет сто после Томасины. А потом математика ушла от реальности. Совсем как современное искусство. Естественные дисциплины, то есть вся прочая наука, оставались классическими, а математика превратилась в этакого Пикассо. Однако смеется тот, кто смеется последним. Сегодня природа берет реванш. Оказалось, что все ее причуды подчинены точнейшим математическим законам.

Ханна. И подкормка тоже?

Валентайн. В том числе.

Ханна. А вдруг Томасина сумела…

Валентайн (резко). Какого черта? Не могла она ничего суметь.

Ханна. Ладно, вижу, вижу, ты не сердишься. Но ты сказал, что она делает то же, что и ты. (Пауза.) Объясни, что ты все-таки делаешь.

Валентайн. То же, что Томасина, но с другого конца. Она начинала с уравнения и строила по нему график. А у меня есть график – конкретные данные, – и я пытаюсь найти уравнение, которое дало бы этот график в результате итерации.

Ханна. Зачем?

Валентайн. В биологии так описываются изменения в численности популяции. Допустим, живут в пруду золотые рыбки. В этом году их x. В следующем – y. Сколько-то родилось, сколько-то цапли склевали. Короче, природа оказывает на x некое воздействие и превращает его в y. И этот y является стартовым числом популяции в следующем году. Как у Томасины. Значение y становится новым значением x. Вопрос в том, что происходит с x. В чем состоит воздействие природы. Но в чем бы оно ни состояло, его можно записать математически. Это называется алгоритм.

Ханна. Но каждый год цифры будут разными.

Валентайн. Меняютс мелочи, детали, и это естественно, поскольку природа не лаборатория и пруд не пробирка. Но детали не важны. Когда все они рассматриваются в совокупности, видно, что популяция подчинена математическому закону.

Ханна. Золотые рыбки?

Валентайн. Да. Нет. Не рыбки, а их количество. Речь не о поведении рыбок, а о поведении чисел. Закон срабатывает для любой самоорганизующейся системы: для эпидемии кори, для среднегодовых осадков, цен на хлопок и так далее. Это само по себе природный феномен. Довольно страшненький.

Ханна. А для дичи? Тоже срабатывает?

Валентайн. Пока не знаю. То есть срабатывает безусловно, но продемонстрировать это крайне трудно. С дичью больше фоновых шумов.

Ханна. Каких шумов?

Валентайн. Фоновых. То есть искажений. Внешних вмешательств. Конкретные данные в полном беспорядке. С незапамятных времен и года примерно до 1930-го птицы обитали на тысячах акров заболоченных земель. Дичь никто не считал. Ее просто стреляли. Допустим, можно подсчитать отстрелянную. Дальше. Горят вересковые пустоши – пища становится доступней, поголовье увеличивается. А если вдруг расплодятся лисы – эффект обратный, они крадут птенцов. А главное – погода. Короче, с дичью много лишних шумов, основную мелодию уловить трудно. Представь: в соседней комнате играют на рояле, музыка смутно знакомая, но инструмент расстроен, часть струн полопалась, а пианисту медведь на ухо наступил и к тому же он вдрызг пьян. Выходит не музыка, а какофония. Ничего не разберешь!

Ханна. И что делать?

Валентайн. Догадываться. Пытаться понять, что это за мелодия, вышелушивать ее из лишних звуков. Пробуешь одно, другое, третье, начинает что-то вырисовываться, ты интуитивно восстанавливаешь утраченное, исправляешь искаженное, описываешь недостающее… И так потихоньку-полегоньку… (Напевает на мотив “С днем рождения”.) Трам-пам-пам-пам, милый Валентайн! Полу-чил-ся алго-ритм! Все вытанцовывается.

Ханна (коротко и сурово). Ясно. А дальше что?

Валентайн. Научна публикация.

Ханна. Угу. Конечно. Прости. Очень здорово.

Валентайн. Только все это в теории. С дичью получается полная дичь!

Ханна. Почему же ты выбрал дичь?

Валентайн. Из-за охотничьих книг. Единственная ценность в моем наследстве. Все данные за две сотни лет на блюдечке с голубой каемочкой.

Ханна. Неужели они записывали все, что убили?

Валентайн. В том-то и суть. Я взял книги за последний век, с 1870 года, когда охота стала более продуктивной: с загонщиками и стрелками в засаде.

Ханна. Ты хочешь сказать – есть и книги времен Томасины?

Валентайн. А как же! И еще более ранние. (Затем, поняв и опередив ее мысль.) Нет, это невозможно. Клянусь тебе! Я клянусь, слышишь? Не могла девчонка в дербиширской глуши, в начале девятнадцатого века…

Ханна. Но что же она тогда делала?

Валентайн. Играла. Баловалась с числами. Да ничего она на самом деле не делала!!!

Ханна. Так не бывает.

Валентайн. Это вроде детских каракулей. Мы придаем им смысл, о котором дети и не помышляли.

Ханна. Обезьяна за компьютером?

Валентайн. Да. Скорее, за роялем.

Ханна (берет учебник и читает вслух). “… метод, с помощью которого все природные формы раскроют свои математические секреты и обретут свое числовое выражение”. А твоя подкормка позволяет воссоздать природные формы? Скажи только “да” или “нет”.

Валентайн (раздраженно). Позволяет! Мне позволяет! Она воссоздает любую картину: турбулентности, роста, изменения, создания… Но она, черт возьми, не позволяет нарисовать слона!

Ханна. Прости. (Поднимает со стола листик от яблока. Робко, боясь новой вспышки гнева, спрашивает.) Значит, нельзя изобразить этот лист с помощью итерации?

Валентайн. Почему нельзя? Можно.

Ханна (в ярости). Что?! Объясни немедленно! Объясняй! А то убью!!!

Валентайн. Если знать алгоритм и итерировать его, скажем, десять тысяч раз, на экране появятся десять тысяч точек. Где появится следующая, каждый раз неизвестно. Но постепенно начнет проступать контур листа, потому что все точки будут внутри этого контура. Это уже не лист, а математический объект. Но в нем разом сходится все неизбежное и все непредсказуемое. По этому принципу создает себя сама природа: от снежинки до снежной бури… Знаешь, это так здорово. Аж сердце замирает. Словно стоишь у истоков мироздания… Одно время твердили, что физика зашла в тупик. Две теории – квантовая и относительности – поделили между собой все. Без остатка. Но оказалось, что эта якобы всеобъемлющая теори касается только очень большого и очень малого. Вселенной и элементарных частиц. А предметы нормальной величины, из которых и состоит наша жизнь, о которых пишут стихи: облака… нарциссы… водопады… кофе со сливками… – это же жутко интересно, что происходит в чашке с кофе, когда туда наливают сливки! – все это для нас по-прежнему тайна, покрытая мраком. Как небеса для древних греков. Нам легче предсказать взрыв на окраине Галактики или внутри атомного ядра, чем дождик, который выпадет или не выпадет на тетушкин сад через три недели. А она, бедняжка, уже позвала гостей и хочет принимать их под открытым небом… Обычная жизнь – не Вселенная и не атом. Ее проблемы совсем иного рода. Мы даже не в состоянии предсказать, когда из крана упадет следующая капля. Каждая предыдущая создает совершенно новые условия дл последующей, малейшее отклонение – и весь прогноз насмарку. И с погодой така же история. Она всегда будет непредсказуема. На компьютере это видно совершенно отчетливо. Будущее – это беспорядок. Хаос. С тех пор как человек поднялся с четверенек, дверь в будущее приоткрылась раз пять-шесть, не больше. И сейчас настало изумительное время: все, что мы почитали знанием, лопнуло, точно мыльный пузырь.

Пауза.

Ханна. Но в Сахаре погода более или менее предсказуема.

Валентайн. Масштаб иной, а график совершенно такой же. Шесть тысяч лет в Сахаре – то же, что в Манчестере шесть месяцев. Спорим?

Ханна. На сколько?

Валентайн. На все, что ты готова проиграть.

Ханна (помолчав). Нет.

Валентайн. Ну и правильно. Иначе в Египте не выращивали бы хлеб.

Воцаряется молчание. Снова слышны звуки рояля.

Ханна. Что он играет?

Валентайн. Не знаю. Сочиняет на ходу.

Ханна. Хлоя назвала его гением.

Валентайн. Она-то в шутку, а мать – на полном серьезе. В прошлом году она искала фундамент лодочного павильона времен Дара Брауна и рыла – по указке какого-то знатока – совершенно не в том месте. Не день-два, а несколько месяцев. А Гас сразу показал, где копать.

Ханна. Он когда-нибудь разговаривал?

Валентайн. Да. Пока пять лет не исполнилось. Ты раньше никогда о нем не спрашивала. Признак хорошего воспитания. Тут это ценится.

Ханна. Знаю. Меня вообще всегда ценили за безразличие.

Входит взволнованный, торжествующий Бернард. В руках у него книга.

Бернард. “Английские барды и шотландские обозреватели”. С карандашной дарственной надписью. Слушай и целуй меня в копчик.

Предвестник Сна рецензий не читал,

Заснул в обнимку с “Эросом на ложе”.

Неисправимый Чейтер тем хорош,

Что нам забвенье снов дарует тоже.

Видишь?! Надо не лениться и просматривать каждую страничку!

Ханна. А это его почерк?

Бернард. Ты опять за свое?

Ханна. Но это явно не его почерк!

Бернард. Господи, чего ей опять нужно?

Ханна. Доказательств.

Валентайн. Совершенно верно. И о ком вы вообще говорите?

Бернард. Доказательств? Каких тебе доказательств, сука? Нас с тобой там не было!!!

Валентайн (незлобиво). Придержите язык. Вы говорите с моей невестой.

Ханна. У которой, кстати, есть для тебя подарок. Угадай, что я нашла? (Достает припрятанное письмо.) Леди Крум пишет мужу из Лондона. Ее брат, капитан Брайс, женился на некой миссис Чейтер. Короче, на вдове.

Бернард смотрит на письмо.

Бернард. Я же говорил, что он умер! Какой год? 1810-й? Господи, десятый!!! Отлично, Ханна, отлично! Надеюсь, ты не потребуешь доказательств, что это та самая миссис Чейтер?

Ханна. Ну что ты. Наша Чейтерша собственной персоной. Тут, кстати, есть ее имя.

Бернард. Любовь? Это имя? Русское, что ли? Любовь… Так, так… “Отрицайте то, чего нельзя доказать, – во имя Любови”. Я-то думал. “Любови” вместо “любви” – орфографическая ошибка.

Ханна. Чур, не лезь целоваться!

Валентайн. Она никому не позволяет ее целовать.

Бернард. Вот видишь! Они все записывали! Они любили марать бумагу! Это было занятие! Развлечение! Увлечение! И наверняка найдетс что-нибудь еще! Наверняка!

Ханна. Какой научный пыл. Сначала Валентайн. Теперь ты. Очень трогательно.

Бернард. Итак. Друг учителя – друг-аристократ – оказывается под одной крышей с несчастным писакой, чью книгу он недавно разнес в пух и прах. Первое, что он делает, – соблазняет жену Чейтера. Но тайное становится явным. Они стреляются. Чейтер мертв, Байрон спасается бегством. Постскриптум. Угадайте какой? Вдова выходит замуж за брата ее сиятельства! И ты полагаешь, что о таком переплете не останется письменных свидетельств? Да целая куча! А то, что пропало, мы напишем заново!

Ханна. Ты напишешь, Бернард. Ты. Я тут ни при чем. Я тебе ничем не помогла…

Эта же мысль, очевидно, пришла в голову и самому Бернарду. Он улыбается – растерянно и глуповато.

Бернард. Да?.. Что ж… весьма… Ты так щедра… Но рассудила ты вполне… справедливо.

Ханна. Вполне предусмотрительно. Чейтер мог умереть где угодно и от чего угодно.

Бернард мгновенно преображается.

Бернард. Но он дрался на дуэли с Байроном.

Ханна. Дуэль пока под вопросом. Ты даже не знаешь, Байрону ли адресованы эти письма. Опомнись, Бернард! А был ли Байрон вообще в Сидли-парке?

Бернард. Ставлю тебе диагноз. Отсутствие научной дерзости.

Ханна. Да ну?

Бернард. Под научной дерзостью я разумею внутренний голос. Инстинкт. Интуицию. Когда знаешь не головой, а кишками и печенками. Когда рассуждения излишни. Просто возникает уверенность, которую не нужно оправдывать и подкреплять. Время на миг поворачивает вспять. Часы говорят не “тик-так”, а “так-тик”. Потом все встает на свои места, но тебе уже достаточно. Ты там побывал. Ты, черт побери, все знаешь. Ты – свидетель.

Валентайн. Вы говорите о лорде Байроне? О поэте?

Бернард. Нет, безмозглая амеба! Мы – о Байроне-бухгалтере!

Валентайн (ничуть не обидевшись). Если о поэте, то он тут точно бывал.

Тишина.

Ханна. Откуда ты знаешь?

Валентайн. Он упомянут в охотничьих книгах. Убил… по-моему, зайца. Однажды, еще в детстве, я болел свинкой и от нечего делать прочитал все книги подряд. Здесь бывали замечательные люди.

Ханна. Где эта книга?

Валентайн. Я ею не пользуюсь: слишком ранний период…

Ханна. 1809 год.

Валентайн. Обычно они лежат в стульчаке. Спроси у Хлои.

Ханна смотрит на Бернарда. Все это время он молчит, поскольку в прямом смысле слова онемел, впал в подобие транса и может только шевелить губами. Ханна подходит к нему и благопристойно целует в щечку. Поцелуй срабатывает. Очнувшись, Бернард стремглав убегает в сад. Слышно, как он кричит: “Хлоя! Хлоя!”

Валентайн. Мать одолжила ему свой велосипед. Этакая разновидность безопасного секса. Наверно, сама безопасная. Мать к твоему Бернарду неровно дышит. И он это чувствует, не дурак же. Подарил ей первое издание Хораса Уолпола. А она дала ему взаймы велосипед. (Он собирает три предмета – учебник математики, тетрадь и график – и кладет в папку.) Можно забрать на время?

Ханна. Конечно.

Звуки рояля смолкают. Из музыкальной комнаты робко показывается Гас.

Валентайн (Гасу). Да-да, мы закончили. Уже иду. (Ханне.) Поколдую, пожалуй, с этим графиком.

Гас кивает и улыбается. Ханна тоже, но ее гложет какая-то мысль.

Ханна. Одного не понимаю. Почему раньше никто интера… итера… подкормкой не занимался? Это же не теория относительности, Эйнштейн для этого не нужен. Хватило бы обычного, заурядного ума.

Валентайн. Жизни бы не хватило. И карандашей. Электронный калькулятор для Томасины был что для Галилея современный телескоп.

Ханна. Зачем калькулятор?

Валентайн (помахав тетрадкой Томасины). Даже представить трудно, сколько дней она на это угрохала. А до сути так и не добралась. Теперь же достаточно нажимать клавишу. Одну и ту же клавишу. Снова и снова. Итерация. На все про все – несколько минут. Сегодня пара месяцев моей работы – это целая жизнь Томасины наедине с карандашом и бумагой. Тысячи страниц. Десятки тысяч! И такая скукотища!

Ханна. Ты хочешь сказать… (Она смолкает, потому что Гас теребит Валентайна за рукав.)

Валентайн. Хорошо, Гас. Иду.

Ханна. Ты хочешь сказать, что проблема только в этом? В нехватке времени и бумаги? В скуке?

Валентайн. Пора вынести ширмы, чтоб гости могли переодеться.

Ханна (вынужденно повышает голос). Валентайн! Проблема только в этом?

Валентайн (удивлен ее горячностью; спокойно). Нет. Проблема в том, что без серьезной причины на это жизнь не кладут. И вообще…

Гас, расстроенный, выбегает из комнаты.

(Извиняясь). Он не выносит, когда кричат.

Ханна. Прости. (Валентайн направляется вслед за Гасом.) Что “вообще”?

Валентайн. Вообще – это делают только чокнутые.

Выходит. Ханна остается. Размышляет. Потом берет со стола “Корнхилл”, пролистывает, закрывает и выходит их комнаты с журналом в руках.

Комната пуста. Освещение меняется. Раннее утро. Издали доносится пистолетный выстрел. И тут же – грай вспугнутых с деревьев ворон.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Сцена пятая

Бернард ходит взад-вперед по комнате, в руке у него пачка исписанных листков. Он читает вслух. Слушатели: Валентайн, Хло и Гас. Гас сидит чуть поодаль и, возможно, слушает не очень внимательно. Валентайн ест бутерброд и, вынимая из него листья салата, скармливает их своей черепашке.

Бернард. “Произошло ли это на самом деле? Могло ли произойти? Безусловно, могло. Всего лишь тремя годами ранее ирландский поэт Том Мур также вышел к барьеру, чтобы расквитаться с Джеффри за рецензию в “Эдинбургском обозрении”. Такие дуэли редко приводили к фатальному исходу и чаще напоминали фарс, но потенциально дуэлянт-победитель обязан был отвечать перед законом как самый обыкновенный убийца. Что до убитого, то смерть третьеразрядного поэта Эзры Чейтера могла остаться в дербиширской глуши совершенно незамеченной. Он канул в безвестность, подобно его современнику и однофамильцу, третьеразрядному ботанику, погибшему в лесах Вест-Индии. В глазах истории они значат не больше укусившей ботаника обезьяны. Шестнадцатого апрел 1809 года, через несколько дней после возвращения из Сидли-парка, Байрон пишет своему поверенному Джону Хенсону: “Пускай последствия моего отъезда из Англии будут в десять раз губительнее, чем Вы предрекаете, – выбора у меня все равно нет. По ряду причин отъезд неизбежен и ехать надобно незамедлительно”. Комментарий к этому письму в собрании писем лорда Байрона звучит так: “Причины, побудившие Байрона к внезапному отъезду, неизвестны и по сей день”. Письмо отправлено из Ньюстедского аббатства, родового поместья в Ноттингемшире. Один день верхом – держа курс на северо-запад, – и вы в Сидли-парке, поместье Каверли, семейства гораздо более знатного, чем Байроны. Еще Карл II пожаловал им титул графов Крумских”.

Быстро входит Ханна. В руке у нее листок.

Ханна. Бернард! Вэл!..

Бернард. В чем дело?

Ханна кладет листок перед Валентайном.

Хлоя (сердито). Ханна!

Ханна. Что такое?

Хлоя. Какое хамство!

Ханна (смешавшись). Что? Что я сделала?

Валентайн. Бернард читает нам лекцию.

Ханна. Я знаю. (Затем, сообразив.) Ой, прости, я тебя прервала. Прости, Бернард.

Валентайн (с листком в руках). Что это?

Ханна (Бернарду). След привел в библиотеку Индийского департамента. (Валентайну.) Там есть подлинник письма Павлини. Прислали копию.

Хлоя. Ханна! Заткнись!

Ханна (присаживаясь). Да-да, простите.

Бернард. Я могу и про себя читать, если вам не…

Хлоя. Нет.

Ханна забирает письмо Павлини.

Ханна. Продолжай, Бернард. Я сильно опоздала? Пропустила что-нибудь важное?

Бернард смотрит на нее сердито. Продолжает лекцию.

Бернард. “В 1809 году ньюстедские Байроны были малочисленны: эксцентричная вдова и ее ничем не примечательное “хромое отродье”. Титул лорда он получил в возрасте десяти лет, а до этого грубая и хвастливая мать квартировала то здесь, то там и перебиралась из дома в дом, толкая перед собой коляску с сыном-хромоножкой…” (Ханна поднимает руку.) Возражение отклоняется. “В апреле же 1809 года этот молодой человек – двадцати одного года и четырех месяцев от роду – не имел за душой ничего, кроме гениальности и долгов. Социального равенства между Байронами и Каверли не было и быть не могло. Единственным связующим звеном – доселе неизвестным – был некий Септимус Ходж, друг Байрона по Харроу и Кембриджу”. (Ханна снова поднимает руку.) Возражение принимается. (Делает пометку серебряным карандашиком.) “Соученик Байрона по Харроу и Кембриджу, который проживал в поместье Каверли и обучал дочь лорда Крума, Томасину Каверли. Из писем Байрона мы знаем, где он был восьмого и двенадцатого апреля. Был он в Ньюстеде. Зато десятого он определенно был в Сидли-парке, что отмечено в сохранившихся до наших дней охотничьих книгах: “10 апреля, 1809 года, утро. Ясно, сухо, временами облака, ветер юго-восточный. Я, Огастес, лорд Байрон. Четырнадцать голубей, один заяц (Лорд Б.)”. Однако, как нам теперь известно, в Сидли-парке разыгралась в этот день истинная драма. Секс и литература поставили на карту отнюдь не голубиные, а человеческие жизни”.

Валентайн. Голубям тоже несладко пришлось.

Бернард. Могу вовсе вычеркнуть голубей. Вам же хотел сделать приятное.

Хлоя. Бернард, да плюнь ты на него! Переходи к дуэли.

Бернард. Но Ханна даже не слушает!

Ханна. Слушаю, слушаю. Я часто работаю с включенным радио.

Бернард. Спасибо за комплимент.

Ханна. А конец скоро?

Хлоя. Ханна!

Ханна. А что? Все потрясающе интересно. Захватывающий сюжет. Я просто выясняла, долго ли до конца. Надо срочно спросить у Валентайна насчет этого (кивает на письмо). Прости, Бернард, продолжай. Я подожду.

Валентайн. Да, Бернард. Прости.

Хлоя. Ну же, Бернард!

Бернард. На чем я остановился?

Валентайн. На голубях.

Хлоя. На сексе.

Ханна. На литературе.

Бернард. А, на истинной драме. Верно. “Самым красноречивым тому свидетельством являютс процитированные мною выше три письма. Суровое требование уладить дело личного свойства; вопль отчаяния – “муж послал за пистолетами” – и, наконец, письмо-перчатка, брошенная одиннадцатого апрел обманутым мужем и оскорбленным поэтом Эзрой Чейтером. Конверты не сохранились. Определенно известно одно: у Байрона до 1816 года хранились все три письма. Хранились они в книге “Ложе Эроса”, которую семью годами ранее Байрон позаимствовал в поместье Сидли-парк у Септимуса Ходжа”.

Ханна. Позаимствовал?

Бернард. Вопросы попрошу в конце. А лучше – конструктивные замечания. Для этого, собственно, и устраиваю пробную читку в провинции. Она предваряет мой доклад в Байроновском обществе. Ну а дальше – публикация, публикация, публикация… Кстати, Валентайн, хочешь прославиться? “Охотничья книга, найденная недавно таким-то”?

Валентайн. Она никогда не терялась.

Бернард. Ну “предоставленная в наше распоряжение”… Вообще расшаркиваться не в моих привычках, но научные статьи – они вроде бракоразводного процесса: желательно, чтоб прозвучало им какого-нибудь аристократа. В этом есть особый шик. Я упомяну твое имя в рекламном тексте перед лекцией и в пресс-релизе. Годится?

Валентайн. Вы очень любезны.

Ханна. В пресс-релизе? А куда делся “Вестник новейших исследований по английской литературе”?

Бернард. Та публикация появится позже – более научная, достойная, со справочным аппаратом. Сухо, скромно, без малейшего злорадства. Эти сонные мухи под потолок взовьются. Но сначала – пресс-релиз. “Спешите! Спешите! Кто не успел, тот опоздал!..” Так на чем я остановился?

Валентайн. На охотничьей книге.

Хлоя. На Эросе.

Ханна. На “позаимствовал”.

Бернард. Верно. “… позаимствовал у Септимуса Ходжа. Можно ли предположить, что письма уже находились в книге, когда Байрон взял ее у Ходжа?”

Валентайн. Да.

Хлоя. Вэл, заткнись!

Валентайн. Почему? Это вполне вероятно.

Бернард. “Неужели Ходж одолжил Байрону книгу, не вынув из нее предварительно три личных письма?”

Валентайн. Да нет… Я только имел в виду, что Байрон мог взять книгу без разрешения.

Ханна. Верно.

Бернард. Тогда почему Ходж не забрал письма потом?

Ханна. Не знаю. Меня там не было.

Бернард. Вот именно, черт подери! Тебя там точно не было.

Хлоя. Продолжай, Бернард.

Бернард. “Убеждает именно третий документ, то есть собственно вызов на дуэль. Чейтер, “как мужчина и как поэт”, указывает пальцем на “клеветника в прессе”. Понятно, что Чейтера на страницах газет ежедневно не поминали – ни как мужчину, ни как поэта. Следовательно, под клеветой он наверняка подразумевает рецензию на “Индианку”, опубликованную в “Забавах Пиккадилли”. Был ли Септимус Ходж связан с лондонскими периодическими изданиями? Нет. А Байрон? Да! Двумя годами ранее он напечатал рецензию на Вордсворта. Два года спустя напишет на Спенсера. А располагаем ли мы какими-нибудь свидетельствами о том, как Байрон оценивал Чейтера-поэта? Да! Кто, кроме Байрона, мог вписать карандашом в “Английских бардов и шотландских обозревателей”, принадлежавших леди Крум, следующие строки…”

Ханна. Да кто угодно!

Бернард. Дорогуша!

Ханна. Я не дорогуша.

Бернард. Хорошо, значит, идиотка. По-твоему, человек, которого Чейтер называет “мой друг Септимус Ходж”, мог трахнуть его жену и смешать с дерьмом его книгу?

Ханна. Запросто.

Хлоя (серьезно). Ханна, вероятно, ты когда-то пережила жестокую обиду и разочарование?

Ханна. Разве разочарования юности сравнятся с сегодняшним?! Почему Байрон ни в одном письме не упоминает о рецензиях в “Пиккадилли”?

Бернард. Совершенно понятно! Потому что он убил того, о ком писал.

Ханна. Но первая – на “Индианку” – появилась годом раньше! Он что, ясновидящий, твой Байрон?

Хлоя. Письма могли потеряться.

Бернард. Благодарю! Именно! И все же существует некое – гипотетическое – письмо, которое все подтверждает. Письмо утрачено, но тем не менее неистребимо живо – как радиоволны, которые вечно бродят по Вселенной. “Мой дорогой Ходж, пишу тебе из Албании, и ты единственный на всем свете знаешь, почему здесь. Бедняга Ч.! Я вовсе не желал ему зла – так, пощипал немного в “Пиккадилли”. Но эта женщина, Ходж! Всему виной эта женщина! Какое несчастье! Впрочем, для поэзии такой исход дела оказался лучшим. Твой навеки, Б. – Постскриптум. Письмо сожги”.

Валентайн. Как Чейтер выяснил, что рецензентом был Байрон?

Бернард (раздраженно). Не знаю, я же там не был, правда? (Пауза. Обращается к Ханне.) Хочешь что-то сказать?

Ханна. Moi?

Хлоя. Знаю! Байрон сам проговорился! Он рассказал о рецензии миссис Чейтер. В постели. А на следующий день он ее бросил. Вот она на него и покатила. И пришила ему “изнасилование на свидании”.

Бернард (с омерзением). Куда пришила?

Ханна. На то самое место. И дату поставила – 10 апреля.

Бернард с возмущенным возгласом поворачивается к двери, намереваясь уйти. Шум, гам, уговоры.

Бернард. Все! Конец! Ни слова не вытянете!

Ханна. Прости.

Бернард. Ни за что! Одни колкости, издевательства, детские глупости.

Валентайн. Я тоже провинился?..

Бернард. Самое сенсационное литературное открытие века! И никакого доверия!

Хлоя. Зря вы его так! Бернард, они просто завидуют!

Ханна. Молчу.

Валентайн. Да-да, продолжай, Бернард. Мы обещаем…

Бернард (сменяет наконец гнев на милость). Ладно. Только при условии, что здесь наконец перестанут кормить черепах.

Валентайн. Но ей пора обедать.

Бернард. И при условии, что мне будет оказано элементарное уважение – как ученому среди ученых.

Ханна. Клянусь, я молчу как рыба, пока ты не закончишь.

Бернард. После чего принимаются комментарии – в приемлемых в научном мире…

Ханна. … выражениях. Ты прав, Бернард.

Бернард. …терминах.

Ханна. Терминах. Отлично. Научная лексика. Обещаю.

Бернард снова раскладывает листочки, которые только что демонстративно складывал, и ищет, где остановился, с подозрением поглядывая на своих слушателей: вдруг опять смеются?

Бернард. Последний абзац. “Без сомнения, Эзра Чейтер послал кому-то вызов на дуэль. И если эта дуэль состоялась в рассветном тумане десятого апрел 1809 года в Сидли-парке, его соперником, по-видимому, был некий критик – великий насмешник и к тому же большой любитель женского пола. Кто он? Ответ напрашивается сам собой. Далее. Миссис Чейтер к 1810 году была вдовой. В чем причина столь ранней, безвременной смерти Эзры Чейтера? Ответ напрашивается сам собой. Далее. Лорд Байрон – на взлете своей литературной славы – покидает страну. Это настоящее бегство, паническое и тайное. Он проводит за границей два года. И это в то время, когда путешествия в Европу были редки и опасны. Почему он уехал из Англии? Ответ опять-таки напрашивается сам собой”.

Он откровенно доволен своими разглагольствованиями. Многозначительное молчание.

Ханна. Чепуха.

Хлоя. А по-моему, так оно и было.

Ханна. Все, что не вписывается, ты попросту выкинул. Байрон давно собирался за границу, трезвонил об этом на каждом углу; есть письмо, февральское, адре…

Бернард. Но не уехал же!

Ханна. Он и в апреле не уехал! Только в начале июля!

Бернард. Тогда вообще жили очень неспешно. Другие времена. Он просидел две недели в Фалмуте – то ли попутного ветра ждал, то ли…

Ханна. Бернард! Я даже не знаю, зачем я так завелась. Тебя все равно не переделать. В науке ты – самонадеянный хапуга, не признающий ни рамок, ни правил. Едва что-то померещилось, ты – раз-два, с наскоку, с налету… Такого напридумывал! Получишь по шапке – и поделом. Ты просто сбрендил. А я… я лезу не в свое дело, потому что ты похож на ребенка, который гонит к обрыву на трехколесном велосипеде. Я невольно бросаюсь, чтоб тебя удержать. Так вот. Если Байрон убил Чейтера на дуэли, тогда я… наследная принцесса! Да, ты прославишься! Так прославишься, что из дому придется выходить в капюшоне или мешке. Прорежешь дырки для глаз – и вперед.

Валентайн. В самом деле, Бернард, с точки зрения ученого-естественника, в вашей теории есть пробелы.

Бернард. Но я не естественник.

Валентайн (терпеливо). А я как естественник должен вам сказать…

Бернард (кричит). Возражайте по существу!

Ханна. Никому в голову не придет убить человека, а потом поднять на смех его книгу. В крайнем случае, в обратном порядке. То есть, выходит, он “позаимствовал” книгу, накропал рецензию, отослал ее по почте, соблазнил миссис Чейтер, стрелялс с ее мужем и благополучно отбыл. Все за какие-то два-три дня! Кто на это способен?

Бернард. Байрон.

Ханна. Ты безнадежен.

Бернард. А тебе не дано понять Байрона. Достаточно прочесть твой романчик и…

Ханна. Мой что?

Бернард. Ах, прости! Ты ведь написала книгу века! В корне пересмотрела историю литературы! Испорченный ребенок Байрон, возвышенный не собственным талантом, а духом времени. И затворница Каролина, интеллектуалка, не допущенная мужчинами-снобами в высший круг.

Валентайн. Где-то я это читал…

Ханна. Это его рецензия.

Бернард. Неплохо, между прочим, сказано. (Разговор принимает неприятный оборот, но Бернарда это, очевидно, не смущает.) Ты поменяла их местами, дорогуша. На самом деле твоя Каролина – романтическая пустышка без проблеска литературного таланта. А Байрон – рационалист из XVIII века, отмеченный печатью гения. И Чейтера он убил!!!

Ханна. Отойду-ка я, пожалуй, в сторонку. Вперед! Жми на педали!

Бернард. Так и сделаю. В чужом глазу ты и соринку видишь. А сама приляпала на суперобложку черт-те кого.

Ханна. Что не так с обложкой?

Валентайн. А компьютерные данные? Не понравились? Решили не упоминать?

Бернард. Неубедительно!

Валентайн (Ханне). Я проверил на компьютере: статьи в “Пиккадилли” сильно отличаются от других байроновских рецензий.

Ханна (Бернарду). Что значит “черт-те кого”?

Бернард (пропустив ее вопрос мимо ушей). Другие рецензии друг от друга тоже отличаются.

Валентайн. Безусловно. Но по иным параметрам.

Бернард (издевательски). Параметры! Байрона не засунешь в компьютер! Кишка тонка! Гений – это тебе не дичь.

Валентайн (невозмутимо). Все это достаточно тривиально.

Бернард. Что?!!

Валентайн. Кто написал, что написал, когда…

Бернард. Тривиально?!

Валентайн. Незначительно. Замыкается на личностях.

Бернард. Как ты сказал? Тривиально?

Валентайн. Это технический термин.

Бернард. Ну уж нет! В литературе это термин отнюдь не технический!

Валентайн. Понимаете, Бернард, вы ставите несущественные вопросы. Вроде спора о том, кто изобрел дифференциальное исчисление. Англичане говорят – Ньютон, немцы – Лейбниц. Но по сути это совершенно неважно. Зачем спорить о личностях? Главное – само дифференциальное исчисление. Научный прогресс. Познание.

Бернард. Неужели? А почему?

Валентайн. Что “почему”?

Бернард. Почему научный прогресс важнее личностей?

Валентайн. Он шутит или всерьез?

Ханна. Шутит. Причем тривиально. Послушай, Бернард…

Валентайн (перебивает ее, обращается к Бернарду). Имейте мужество! Признайте свое поражение!

Бернард. Ну, пропал! Сейчас меня забодают пенициллином и пестицидами. Оставьте вашу прогрессивную гадость при себе. А то припомню атомную бомбу и аэрозоли. А главное – не путайте прогресс с совершенством. Великий поэт всегда рождается вовремя. Великий философ нужен всегда и позарез. А вот сэр Исаак Ньютон мог бы и подождать. Человечество без него было вполне счастливо. Лично я и сейчас предпочитаю Аристотелеву модель Вселенной. Пятьдесят пять хрустальных сфер – что еще человеку надо? Бог крутанет ручку и – пошло-поехало. А главная тривиальщина, по-моему, – скорость света. Кварки, квазары, черные дыры, бах, трах… Да кому это все нужно? Вы, ученые, вышибаете из нас не только деньги! Вы лишили нас гармонии! И рады! Чему вы рады?

Хлоя. Бернард, ты что? Против пенициллина?

Бернард. И ты с ними заодно? (Снова обращается к Валентайну). Нет, это вы несетесь к обрыву! И я вас охотно подтолкну. Всех до единого! Пускай меня проклянут! Но калеки и убогие поймут! Ибо пострадали от вашего прогресса!

Ханна (громко). Да объяснишь ты наконец что с обложкой?

Бернард (не обращает не нее внимания). Познание без самопознания ничто. Оно никому не нужно. Вселенная расширяется? Ну и что? Сжимается? Ну и фиг с ней! А может, стоит на одной ножке и поет “У Пегги жил веселый гусь”? Мне на-пле-вать! Свою Вселенную и без вас расширю.

Она идет во всей красе –

Светла, как ночь ее страны.

Вся глубь небес и звезды все

В ее очах заключены.

Так-то. Пришел гений с вечеринки и сочинил. Просто взял – и сочинил! (С язвительной вежливостью.) Кстати, Валентайн, чем ты там с дичью занимаешься? Расскажи, сделай милость!

Валентайн встает, и внезапно становится видно, что он вот-вот расплачется.

Валентайн (Хлое). Он не против пенициллина. А я не против поэзии. И он об этом знает. (Бернарду.) А дичью я не занимаюсь. Бросил.

Ханна. Ты шутишь?

Валентайн (идет к двери). Я больше не могу.

Ханна. Почему?

Валентайн. Слишком шумно. Слишком много лишних шумов.

С этими словами Валентайн выходит. Хлоя – расстроенная, в слезах – вскакивает и принимается колотить Бернарда кулаками. Не больно, понарошку.

Хлоя. Какой же ты гад, Бернард!

Выбегает. Следом за ней – Гас. Пауза.

Ханна. Ну вот. Столкнул всех до единого. Не забудь и Молнию перед уходом пнуть.

Бернард. Н-да… Очень жаль. Лучше иметь дело с профессионалами, верно?

Ханна. Верно.

Бернард. Ну ладно… (Начинает собирать бумаги с текстом лекции и вдруг вспоминает.) Да, ты спрашивала про обложку? “Лорд Байрон и Каролина Лэм в Королевской академии”? Этюд? Тушь, перо? Автор – Генри Фюзели?

Ханна. Ну, и что дальше?

Бернард. Это не они.

Ханна (взрывается). Кто сказал?

Бернард вынимает из портфеля “Вестник Байроновского общества”.

Бернард. В Байроновском обществе появился эксперт по Фюзели. Вот, прислали мне свежий номерок… Как уважаемому коллеге, хотя и не члену…

Ханна. Почему не они?! Это известнейшая вещь…

Бернард. Известнейшее заблуждение. (Ищет место в тексте.) А, вот. “Не ранее 1820 года”. Он сканировал этюд, проверил его слой за слоем. (Передает ей журнал.) Почитай на досуге.

Ханна (иронизирует, подражая Бернарду). Сканировал?

Бернард. Не спорю, очень милый набросок. Но Байрон был уже в Италии.

Ханна. Бернард, это они. Я знаю.

Бернард. Откуда?

Ханна. Ниоткуда. Просто знаю. Сканировал-онанировал…

Бернард. Не выражайся.

Ханна. Он заблуждается.

Бернард. А, научный инстинкт сработал?! Кишки-печенки?

Ханна (без всяких эмоций). Он заблуждается.

Бернард захлопывает портфель.

Бернард. В конце концов, все это тривиально и незначительно. Может, поедем?

Ханна. Куда?

Бернард. Со мной.

Ханна. В Лондон? Зачем?

Бернард. Затем.

Ханна. А, послушать твою лекцию?

Бернард. Хрен с ней, с лекцией. Возляжем. В койку…

Ханна. А?.. Нет. Спасибо… (затем протестующе). Бернард!

Бернард. Тебе бы не повредило. Недооцениваешь роль секса в нашей жизни.

Ханна. Я? Вообще я не против секса.

Бернард. Нет, против. А ты бы себя отпустила… Глядишь, и книжку бы получше написала. Во всяком случае, поближе к реальности.

Ханна. Секс и литература. Литература и секс. Если не вмешиваться, ваши рассуждения так по кругу и ходят. Точно два шарика на блюдце катаются. И один из шариков всегда секс.

Бернард. Естественно. На то мы и мужики.

Ханна. Вот именно! Эйнштейн – секс и теория относительности. Чиппендейл – секс и мебель. Галилей – крутится земл или лежит в койке бревном? Вы что – рехнулись? Меня звали замуж, и не раз. Как представлю – в дрожь бросает. Ради регулярного секса надо поступиться последней свободой – даже пукнуть в своей постели, и то не смей! Так какая книга будет поближе к реальности?

Бернард. Только романтик способен вытянуть Каролину Лэм в героини. А ты рационалистка и рождена для Байрона.

Пауза.

Ханна. Ну, счастливо. Пока.

Бернард. Да, знаешь, я приеду на танцы. Хлоя пригласила.

Ханна. Вот добрая душа. Но я не танцую.

Бернард. Нет… Ты не поняла. Я танцую с ней.

Ханна. А, ну-ну. Я-то не танцую.

Бернард. Я – ее партнер. Sub rosa. Только не говори ее матери.

Ханна. Она скрывает от матери?

Бернард. Скрываю я. Видишь ли, я прежде не имел дела с земельной аристократией. Всего боюсь. А у страха, как известно, глаза велики.

Ханна. Бернард! Ты соблазнил девочку?

Бернард. Соблазнишь ее, как же… Только повернешься – она уже на стремянке, под потолком библиотеки. В конце концов я сдался. Но между ног у нее я кое-что приметил… И тут же подумал о тебе. (Получает в ответ увесистую оплеуху, но остается невозмутим. Достает из кармана маленькую книжицу. Продолжает как ни в чем не бывало.) Издательство “Пикс”. “Справочник путешественника”. Джеймс Годольфин, 1832 год. К сожалению, без иллюстраций. (Открывает книгу на заложенной странице.) “Сидли-парк в Дербишире, собственность графа Крума…”

Ханна (в оцепенении). Мир катится в тартарары в тележке старьевщика…

Бернард. “… пятьсот акров, из коих сорок занято озером. Парк, созданный Брауном и Ноуксом, изобилует готическими прелестями: подвесными мостиками, гротами и т.п. В эрмитаже уже двадцать лет обитает безумный отшельник; общаетс он исключительно с черепахой по имени Плавт, которую неохотно, но все же дает погладить любопытствующим детям”. (Протягивает ей книгу.) Черепашка. Редкое постоянство.

Ханна (берет книгу, но не сразу). Спасибо.

К двери подходит Валентайн.

Валентайн. Такси со станции у подъезда.

Бернард. А-а… Спасибо… Да, а у Павлини-то нашлось что-нибудь путное?

Ханна. Кое-что.

Бернард. Имя отшельника и его послужной список? (Берет листок с копией письма.) “Дорогой Теккерей…” Какой же я, оказывается, молодец. Угадал. (Кладет письмо обратно на стол.) Что ж, пожелай мне удачи… (Валентайну, неопределенно.) Прости за… ну, сам знаешь… (Ханне.) И за твою…

Валентайн. Брысь.

Бернард. Понял. (Уходит.)

Ханна. Не принимай близко к сердцу. Это же словоблудие. Сплошна риторика. В древности уроки риторики были вроде физкультуры. Истину отдавали на откуп философам, а остальных занимало только искусство болтовни. Бернард репетировал негодование – готовится выступать по телевизору.

Валентайн. А я не желаю служить боксерской грушей! (Рассматривает письмо.) Так что наш безумец?

Ханна (забирает у него письмо и читает вслух). “Свидетельство безумца должно послужить предупреждением против слепого следования французской моде… поскольку именно французский, точнее, офранцузившийся математик привел его к печальной уверенности в том, что впереди нас ждет мир без жизни и света… подобный деревянному очагу, который неизбежно поглотит себя и обратится в единую неразличимую золу. Мир утратит весь жар Земли…”

Валентайн (оживленно и заинтересованно). Так-так, интересно.

Ханна. “Он умер в возрасте сорока и семи лет, дряхлый, как Иов, сморщенный, как кочерыжка, сам – лучшее доказательство своих пророчеств. Но до последнего часа он трудился, пытаясь вернуть миру надежду посредством доброй старой английской алгебры”.

Валентайн. Все?

Ханна (кивает). В этом есть какой-нибудь смысл?

Валентайн. В чем? Что все мы обречены? (Небрежно.) Вообще-то это второй закон термодинамики.

Ханна. И давно он известен?

Валентайн. Поэтам и безумцам – с незапамятных времен.

Ханна. А серьезно? Тогда о нем знали?

Валентайн. Нет.

Ханна. Это как-то связано… ну… с открытием Томасины?

Валентайн. Она ничего не открыла.

Ханна. А с записями в тетрадке?

Валентайн. Нет.

Ханна. Значит, совпадение?

Валентайн. Какое совпадение?

Ханна (читает). “Он умер в возрасте сорока и семи лет”. Это случилось в 1834 году. Значит, родился он в 1787-м. Как и учитель. Он сам написал лорду Круму, когда нанимался на работу. “Год рождения – 1787”. Отшельник родился в тот же год, что и Септимус Ходж.

Валентайн (помолчав). Эпидемия! Тебя что – Бернард в ногу укусил?

Ханна. Как ты не понимаешь? Я думала, мой отшельник – идеальный символ. Идиот в пейзаже. Но так еще лучше! Эпоха Просвещения изгнана в пустыню Романтизма! Гений Сидли-парка уходит жить в хижину отшельника.

Валентайн. Ты этого не знаешь.

Ханна. Знаю. Знаю. И где-нибудь наверняка есть подтверждение… Только бы найти.
Сцена шестая

Комната пуста.

Повтор: раннее утро – отдаленный выстрел – грай ворон.

В предрассветном полумраке комнаты появляется Джелаби со свечой. Выглядывает в окно. Что-то привлекает его внимание. Он возвращается к столу, ставит лампу и, открыв стеклянную дверь, выходит в сад.

Джелаби (снаружи). Господин Ходж!

Входит Септимус, следом Джелаби, который закрывает дверь в сад. Септимус в пальто.

Септимус. Спасибо, Джелаби. Я боялся, что все двери заперты и в дом не попасть. Который час?

Джелаби. Половина шестого.

Септимус. Н-да, и на моих то же самое. Удивительная, знаете ли, штука – рассвет. Очень вдохновляет. Бодрит. (Вынимает из внутренних карманов пальто два пистолета и кладет их на стол.) Птички, рыбки, лягушки, кролики… (Вытаскивает из глубин пальто убитого кролика.) Красота. Жаль только, что рассвет всегда случается в такую рань. Я принес леди Томасине кролика. Возьмете?

Джелаби. Но он дохлый.

Септимус. Убит. Леди Томасина любит пирог с крольчатиной.

Джелаби неохотно забирает кролика. На нем пятна крови.

Джелаби. Господин Ходж, вас искали.

Септимус. Захотелось поспать этой ночью в лодочном павильоне. Я не ошибся, от ворот действительно отъехала карета?

Джелаби. Карета капитана Брайса. С ним уехали господин и госпожа Чейтер.

Септимус. Уехали?

Джелаби. Да, сэр. А лошадь лорда Байрона оседлали еще к четырем утра.

Септимус. И лорд Байрон уехал?

Джелаби. Да, сэр. Все на ногах, дом бурлит всю ночь.

Септимус. Но у меня его охотничьи пистолеты! Что с ними делать? На кроликов охотиться?

Джелаби. Вас не было в комнате, вас искали.

Септимус. Кто?

Джелаби. Ее сиятельство.

Септимус. Она заходила ко мне в комнату?

Джелаби. Я сообщу ее сиятельству, что вы вернулись. (Направляется к двери.)

Септимус. Джелаби! А лорд Байрон не оставлял для меня книгу?

Джелаби. Книгу?

Септимус. Он брал у меня книгу. Почитать.

Джелаби. Его светлость не оставили в комнате ничего. Ни монетки.

Септимус. Хм… Ну, будь у него монетка, он бы ее непременно оставил. Держите-ка, Джелаби, вот вам полгинеи.

Джелаби. Премного благодарен, сэр.

Септимус. Так что тут стряслось?

Джелаби. Сэр, от слуг все держат в тайне.

Септимус. Ладно, будет вам. Или полгинеи уже не деньги?

Джелаби (вздохнув). Ее сиятельство повстречали ночью госпожу Чейтер.

Септимус. Где?

Джелаби. На пороге комнаты лорда Байрона.

Септимус. А… Кто же из них входил и кто выходил?

Джелаби. Выходила госпожа Чейтер.

Септимус. А где был господин Чейтер?

Джелаби. Пил бренди с капитаном Брайсом. Лакей поддерживал огонь в камине до трех часов по их приказу, сэр. А потом наверху начался скандал и…

Входит леди Крум.

Леди Крум. Ну и ну, господин Ходж!

Септимус. Миледи…

Леди Крум. И вся эта затея – чтобы убить зайца?!

Септимус. Кролика. (Она бросает на него пристальный взгляд.) Да, вы правы. Зайца. Просто он очень похож на кролика.

Джелаби направляется к двери.

Леди Крум. Принесите мой настой.

Джелаби. Слушаюсь, миледи.

Выходит. В руках у леди Крум два прежде незнакомых зрителю письма во вскрытых конвертах. Она бросает их на стол.

Леди Крум. Как вы посмели?!

Септимус. Это мои личные записи, и прочитаны они без разрешения. Вы не можете меня обвинять.

Леди Крум. Письмо адресовано мне!

Септимус. И оставлено в моей комнате. Только в случае моей смерти вы…

Леди Крум. Какой смысл получать любовные письма с того света?

Септимус. Такой же, как с этого. Но второе письмо и вовсе адресовано не вам.

Леди Крум. Право матери – вскрыть письмо, адресованное дочери. Не важно – живы вы, умерли или окончательно спятили. С какой стати вы учите ее размешивать рисовый пудинг? Бедняжку постиг такой удар! Смерть близкого человека!

Септимус. Кто-то умер?

Леди Крум. Вы! Вы, идиот вы этакий!

Септимус. А-а, понятно.

Леди Крум. Даже не знаю, какое из ваших сочинений сумасброднее. Один конверт набит рисовым пудингом, другой – скабрезными описаниями различных частей моего тела… Впрочем, одно из двух еще можно вытерпеть.

Септимус. Которое же?

Леди Крум. Хм… Какими бойкими мы становимся на прощанье! Ваш друг уже отбыл восвояси. И потаскушку Чейтершу с муженьком я тоже выставила. И братца моего заодно – за то, что привез их сюда. Таков приговор. Друзей надо выбирать с умом. Иначе – изгнание! Лорд Байрон – негодяй и лицемер. Чем скорее он покинет Англию, тем лучше. Ему под стать только левантийские разбойники.

Септимус. Вижу, это была ночь откровений и расплаты.

Леди Крум. Да. Уж лучше б вы с Чейтером прострелили друг другу головы – благопристойно, со всеми церемониями, как подобает в аристократическом доме. А так, господин Ходж, здесь не осталось никаких секретов. Все выплеснулось наружу – среди воплей, клятв, слез… К счастью, мой супруг с раннего детства питает пристрастие к стрельбе и потому давно оглох на одно ухо. А спит на другом.

Септимус. Боюсь, я все-таки не понимаю, что случилось ночью в этом доме.

Леди Крум. Вашу шлюху застали в комнате лорда Байрона.

Септимус. А-а… И кто же ее застал? Господин Чейтер?

Леди Крум. Кто же еще?

Септимус. Простите, мадам, простите великодушно за то, что я ввел в ваш дом моего недостойного друга. Он еще поплатится. Даю слово, я призову его к ответу!

Леди Крум хочет что-то сказать, но в эту минуту входит Джелаби с “настоем”. Это оловянный подносик на ножках с чайничком, подвешенным над спиртовкой. Еще на подносике чашка, блюдце и серебряная “корзинка” с сухими травами и чайными листьями. Джелаби ставит подносик на стол и, готовый помочь, остается рядом.

Леди Крум. Я справлюсь.

Джелаби. Хорошо, миледи. (Обращается к Септимусу.) Сэр, вам письмо. Лорд Байрон оставил его у камердинера.

Септимус. Спасибо.

Септимус берет письмо с подноса. Джелаби намеревается уйти. Леди Крум внимательно смотрит на письмо.

Леди Крум. Когда он оставил письмо?

Джелаби. Перед самым отъездом, ваше сиятельство.

Джелаби выходит. Септимус кладет письмо в карман.

Септимус. Позвольте?

Поскольку она не возразила, Септимус наливает ей чай и передает чашку прямо в руки.

Леди Крум. Не знаю, пристойно ли с вашей стороны получать в моем доме письма от персоны, которой от этого дома отказано?

Септимус. В высшей степени непристойно, миледи, совершенно с вами согласен. Бестактность лорда Байрона – неиссякаемый источник огорчения для всех его друзей, к коим отныне себя не причисляю. И я не вскрою этого письма, покуда не последую за его автором, также приговоренный к изгнанию.

Она на мгновение задумывается.

Леди Крум. Того, кто читает письмо, еще можно оправдать. Но написавшему нет прощения!

Септимус. Почему вы не родились в Афинах эпохи Перикла?! Философы и скульпторы передрались бы за каждый ваш час и миг!

Леди Крум (протестующе). Ах, в самом деле?!. (Протестуя уже слабее.) Ах, перестаньте… (Септимус вынимает из кармана письмо Байрона и поджигает уголок от пламени спиртовки.) Перестаньте…

Бумага вспыхивает в руке Септимуса, он роняет ее на оловянный поднос. Письмо сгорает дотла.

Септимус. Ну вот. Письмо лорда Байрона, которое не суждено прочесть ни одной живой душе. Я отправлюсь в изгнание, мадам, как только вы пожелаете.

Леди Крум. В Вест-Индию?

Септимус. Почему именно в Вест-Индию?

Леди Крум. Вслед за Чейтершей. Разве она не сказала вам, куда едет?

Септимус. За время знакомства мы не обменялись и тремя словами.

Леди Крум. Естественно. Она приступает к делу без лишних разговоров. Чейтерша уходит в море с капитаном Брайсом.

Септимус. Бравым матросом?

Леди Крум. Нет. Женой своего мужа. А он взят в экспедицию собирателем растений.

Септимус. Я знал, что он не поэт. Оказывается, его истинное призвание – ботаника.

Леди Крум. Он такой же ботаник, как поэт. Братец выложил пятьдесят фунтов, чтобы опубликовать его вирши, а теперь заплатит сто пятьдесят, чтобы Чейтер целый год рвал в Вест-Индии цветочки, а братец с Чейтершей будут собирать ягодки. В постели. Капитан Брайс не остановится ни перед чем. Не моргнув глазом обманет Адмиралтейство, общество Карла Линнея и даже Главного королевского ботаника, сэра Джозефа Бэнкса из Кью-гарден. Брайс неукротим, раз уж воспылал такой страстью.

Септимус. Ее страсть столь же кипуча, но направлена не столь узко.

Леди Крум. У Бога особое чувство юмора. Он обращает наши сердца к тем, кто не имеет на них никакого права.

Септимус. Верно, мадам. (Помолчав.) Но разве господин Чейтер обманывается на ее счет?

Леди Крум. Он упорствует в своем заблуждении. Жену считает добродетельной оттого, что сам готов за эту добродетель драться. А капитан Брайс на ее счет нисколько не заблуждается, но поделать с собой ничего не может. Он готов за эту женщину умереть.

Септимус. Думаю, он предпочел бы, чтобы за нее умер господин Чейтер.

Леди Крум. Честно говоря, я никогда не встречала женщины, достойной дуэли… Но и никакая дуэль не достойна женщины, господин Ходж. Ваше письмо ко мне весьма странно соотносится с вашими шашнями с госпожой Чейтер. Можно произнести или написать слова любви и тут же их предать – такое в моей жизни бывало. Но предать, еще не окунув перо в чернила?! И с кем? С уличной потаскухой! Вы намерены оправдываться?

Септимус. Миледи, я находился в бельведере наедине со своей любовью. Госпожа Чейтер застала меня врасплох. Я был в агонии, моя страсть жаждала выхода…

Леди Крум. О-о…

Септимус. Я на миг поверил, что, задрав Чейтерше юбки, обману свои чувства, я погнался за иллюзией счастья, о котором иначе не мог и помыслить.

Пауза.

Леди Крум. Вот уж, воистину, престранный комплимент, господин Ходж. Полагаю, в описанной вами позиции я дам Чейтерше изрядную фору. А она носит подштанники?

Септимус. Носит.

Леди Крум. Да-да, говорят, теперь это модно. Но это так не по-женски. Как жокеи на бегах… Нет, не одобряю. (Она поворачивается, тряхнув юбками, и направляется к двери.) А о Перикле и афинских философах я ничего не знаю. Могу уделить им часок. В гостиной, после купания. В семь часов. Захватите какую-нибудь книгу.

Выходит. Септимус берет свои письма и сжигает их на спиртовке.

Сцена седьмая

Валентайн и Хлоя у стола. Гас тоже в комнате. В руках у Хлои две субботние газеты. Она в будничном платье эпохи Регентства, без головного убора.

Валентайн печатает на портативном компьютере. На нем тоже костюм в стиле Регентства, довольно неряшливый.

Вся эта одежда, очевидно, извлечена из огромной плетеной корзины с крышкой. Гас продолжает рытьс в ней, подыскивая одежду для себя. Находит пальто эпохи Регентства, примеривает.

На столе появились два геометрических тела, пирамида и конус, высотой в полметра; такие обычно используют на уроках рисования. Еще на столе горшок с карликовыми далиями – на современные далии они не похожи.

Хлоя (читает). “Даже в Аркадии. Секс, литература и смерть в Сидли-парке”. Рядом – портрет Байрона.

Валентайн. Почему не Бернарда?

Хлоя (читает). “Байрон дрался на дуэли, оказавшейся роковой, – утверждает ученый…” Валентайн, первая до этого додумалась?

Валентайн. Нет.

Хлоя. Но я же еще ничего не объяснила. Слушай! Будущее запрограммировано, как компьютер. Правильно?

Валентайн. Да, если принять теорию о детерминированной Вселенной.

Хлоя. Вот видишь! А все почему? Потому что все – включая нас с тобой – состоит из атомов. Атомы прыгают, катаются, стукаются друг об друга, как бильярдные шары.

Валентайн. Верно. Еще в двадцатых годах прошлого века один ученый – не помню имени – утверждал, что, опираясь на законы Ньютона, можно предсказывать будущее. Естественно, для этого нужен компьютер – огромный, как сама Вселенная. Но формула, так или иначе, существует.

Хлоя. Но она не срабатывает! Ведь правда же? Согласись! Не срабатывает!!!

Валентайн. Согласен. Расчеты неверны.

Хлоя. Расчеты ни при чем. Все из-за секса.

Валентайн. Да ну?

Хлоя. Я уверена. Хотя – спору нет, Вселенная детерминирована, Ньютон был прав; вернее, она пытается соответствовать его законам, но все время сбоит. Буксует. А причина одна-единственная: люди любят не тех, кого надо. Поэтому сбиваются все планы и искажается картинка будущего.

Валентайн. Хм… Притяжение, которое Ньютон сбросил со счетов?.. Одно яблоко трахнуло его по башке, а другое подкинул змей-искуситель?.. Да. (Пауза.) Пожалуй, ты додумалась до этого первая.

Входит Ханна с бульварной газеткой и кружкой чая.

Ханна. Как вам такой заголовочек? “Блудливый Байрон убил поэта”.

Хлоя (довольно). Давай скорей почитаем!

Ханна отдает ей газету; улыбается Гасу.

Валентайн. Смотри, какая огласка! Как они только разнюхали?

Ханна. Не будь наивным. (Хлое.) Эту газетку твой папа просил вернуть.

Хлоя. Ладно, ладно.

Ханна. Вот идиот.

Хлоя. Ты просто завидуешь. По-моему, он великолепен. (Встает, направляется к выходу. Обращается к Гасу.) Клевый костюмчик. Только не с кроссовками. Пойдем, одолжу тебе пару туфель без каблука. По стилю как раз подойдут.

Ханна. Привет, Гас. Вы все так романтично нарядились.

Гас идет за Хлоей. Неуверенно улыбается Ханне.

Хлоя (напористо). Ну, ты идешь?

Она придерживает дверь для Гаса и выходит следом за ним. Но шлейф ее неодобрения остается в комнате.

Ханна. Главное – уметь вовремя начихать на мнение молодежи. (Снова обращается к газетам.)

Валентайн (с тревогой). Надеюсь, она не влюбилась в Бернарда?

Ханна. За Хлою не беспокойся. Уже не маленькая, имеет право и ножки раздвинуть. Ага, “Байрон дрался на дуэли, оказавшейся роковой, утверждает ученый”. (Повторяет скептически.) “Утверждает ученый“.

Валентайн. Возможно, все это – чистая правда.

Ханна. Чистая? А как ты поставишь пробу? Пусть будет хотя бы не грязная ложь.

Валентайн (довольно). Все как у нас в науке.

Ханна. Если Бернард ухитрится пускать пыль в глаза до самой смерти – его счастье.

Валентайн. Ну точь-в-точь как в науке. Только страх перед судом потомков…

Ханна. Не думаю, что это так затянется.

Валентайн. …А потом загробная жизнь. И кому-то она принесет немало разочарований. “А, Бернард Солоуэй! Познакомьтесь с лордом Байроном”. Рай небесный!

Ханна. Валентайн, неужели ты веришь в загробную жизнь?

Валентайн. Похоже, тебе наконец удастся меня огорчить.

Ханна. Огорчить? Чем же?

Валентайн. Спором о науке и религии.

Ханна. А я не спорю… Кто, что, с кем… Скукотища.

Валентайн. Ханна! Невеста. Сжалься. Давай заключим пробный брак! А утром его расторгнем.

Ханна (развеселившись). Таких предложений мне еще никто не делал.

Валентайн (с интересом). А других – много было?

Ханна. Все тебе расскажи…

Валентайн. А что в этом плохого? Твоя сдержанность – на самом деле зажатость. Она – от привычки, причем дурной. Нервы ни к черту.

Ханна. Мне выйти?

Валентайн. Кто ничего не дает, ничего и не получает.

Ханна. Я ни о чем не прошу.

Валентайн. Останься.

Валентайн возвращается к работе. Ханна устраивается на “своем” конце стола; перед ней небольшие, карманного формата тетради – “садовые книги” леди Крум.

Ханна. Ты чем занимаешься? Вэл?!

Валентайн. Множеством точек на комплексной плоскости, полученных в результате…

Ханна. Это дичь?

Валентайн. Дичь. Черт бы ее побрал.

Ханна. Не бросай эту работу. Не сдавайся.

Валентайн. Почему? Разве ты не согласна с Бернардом?

Ханна. А, ты об этом… На самом деле тривиально и незначительно все: твоя дичь, мой отшельник, Байрон, который так занимает Бернарда. Цель, в сущности, ничто. И возвышает нас не цель, а сама жажда познания. Иначе мы покинем сей мир так же тихо, как пришли. Поэтому я и говорю, что в загробную жизнь ты верить не смеешь. Верь во что хочешь: в Бога, в отделение души от тела, в высший дух, в ангелов, если угодно, – но только не в эту великую сходку, на которой все наконец встретятся и все обсудят. Если ответы в конце книги, я еще подожду. И то это ужасно нудно. Уж лучше бороться – хотя поражение неотвратимо и необратимо. (Смотрит из-за плеча Валентайна на экран компьютера.) Ого!.. Красиво!

Валентайн. Закат семейства Каверли.

Ханна. Закат Каверли? Господи, Валентайн!

Валентайн. Дай-ка пальчик. (Несколько раз нажимает ее пальцем на клавишу.) Видишь? Островки совершенного порядка в океане праха. Формы, возникающие из ничего. Снова и снова. Каждая картинка – увеличенный фрагмент предыдущей. И так далее. До бесконечности. Здорово, правда?

Ханна. Это что-то важное? Это серьезно?

Валентайн. Интересно. Можно публиковать.

Ханна. Поздравляю!

Валентайн. Не меня. Томасину. Я просто прогнал ее уравнения через компьютер – в миллион, в несколько миллионов раз дальше, чем успела она со своим карандашиком. (Достает из старой папки тетрадку Томасины и передает Ханне. Слышатся звуки рояля.) Спасибо, можешь забрать.

Ханна. И все-таки – что это означает?

Валентайн. Не то, чего ты ждешь.

Ханна. Почему?

Валентайн. Ну, во-первых, она бы прославилась при жизни.

Ханна. Не успела. Она умерла слишком рано.

Валентайн. Умерла?

Ханна. Сгорела заживо.

Валентайн (осознав). Ах, так это девушка, погибшая в огне!

Ханна. Пожар вспыхнул ночью, накануне ее семнадцатилетия. На фасаде видно – не хватает мансардного окна. Там, под самой крышей, была ее комната. В парке – памятник.

Валентайн (раздраженно). Я знаю. Это мой дом.

Валентайн снова поворачивается к компьютеру. Ханна возвращается на свое место. Листает учебник математики.

Ханна. Вэл, а ведь Септимус был ее учителем. И они вместе могли…

Валентайн. Занимайся своим делом.

Пауза. Два исследователя за работой.

Пятнадцатилетний лорд Огастес, в одежде 1812 года, врывается в дверь, что напротив музыкальной комнаты. Смеется. Ныряет под стол. Его преследует разгневанная шестнадцатилетняя Томасина. Она немедленно определяет, где Огастес.

Томасина. Ты же клялся! Ты крест на сердце клал!

Огастес выбирается из-под стола. Томасина снова бросается в погоню – вокруг стола.

Огастес. Я маменьке скажу! Все маменьке скажу!

Томасина. Какая же ты дрянь!

Она хватает Огастеса в тот миг, когда в комнату входит Септимус с книгой, графинчиком, бокалом и папкой с бумагами.

Септимус. Тише! Что случилось! Милорд! Прошу всех успокоиться. (Томасина и Огастес расцепляются.) Благодарю вас. (Проходит к своему месту за столом. Наливает себе бокал вина.)

Огастес. А, добрый день, господин Ходж!

На губах его ухмылка. Томасина принимается прилежно рисовать пирамиду и конус. Септимус открывает папку.

Септимус. Не составите ли нам сегодня компанию, лорд Огастес? У нас урок рисования.

Огастес. Я рисую лучше всех в Итоне, господин Ходж. Но мы предпочитаем обнаженную натуру.

Септимус. Что ж, рисуйте по памяти.

Томасина. Кака гадость!

Септимус. Прошу тишины.

Он достает из папки проверенную тетрадь Томасины и бросает ей через стол. Она ловит, открывает.

Томасина. Никаких отметок?! Тебе не понравилось кроличье уравнение?

Септимус. Не усматриваю связи с кроликами.

Томасина. Они же поедают собственное потомство.

Септимус (после паузы). Я сразу не понял. (Протягивает руку.)

Томасина (возвращая ему тетрадь). Дальше сделать – просто места не хватило.

Септимус и Ханна листают удвоенные временем страницы. Огастес вяло рисует геометрические тела.

Ханна. Ты хочешь сказать, что мир все-таки спасен?

Валентайн. Нет. Мир по-прежнему обречен. Но если он зарождался именно так, то, возможно, и следующий мир возникнет по этому образцу.

Ханна. Из доброй английской алгебры?

Септимус. И так – до бесконечности, нуля или полного абсурда.

Томасина. Нет. Если отбросить отрицательные корни, все снова обретает смысл.

Септимус перелистывает страницы. Томасина начинает рисовать геометрические тела.

Ханна закрывает учебник и переключается на “садовые книги”.

Валентайн. А чай-то стынет.

Ханна. Я не пью горячий.

Валентайн (не слушая ее). Нет, ты вдумайся. Твой чай стынет сам по себе. А нагреваться сам по себе не может. Странно, правда?

Ханна. Нет.

Валентайн. Не спорь. Конечно, странно. Только от горячего к холодному. Улица с односторонним движением. Чай будет стынуть и стынуть – до комнатной температуры. Так происходит везде и всюду. Солнце и звезды тоже остынут. Не так быстро, как чай, но в конце концов все на свете придет к комнатной температуре. Во времена твоего отшельника этого не понимал никто. Но – ладно, допустим, что в тысяча восемьсот лохматом году этот полоумный действительно разбирался в термодинамике – единственный во всем мире. Даром что жил затворником в дербиширской глухомани.

Ханна. Он – выпускник Кембриджа. Ученый.

Валентайн. Да хоть десять раз. Спорить не буду. А девчонка была его ученицей, ученицей гениального наставника.

Ханна. Или наоборот.

Валентайн. Как угодно. Главное – суть. А до сути они докопаться не могли! Как уж он спасал мир с помощью доброй английской алгебры – не знаю. Но только не так.

Ханна. Почему? Потому что у них не было калькулятора?

Валентайн. Нет. Да. Потому что существует определенный порядок, ход событий. Нельзя открыть дверь несуществующего дома.

Ханна. На то и гений.

Валентайн. Увы – это гений безумцев и поэтов.

Пауза.

Ханна.

Я видел Сон, не все в нем было сном.

Погасло солнце яркое, и звезды

Без света, без путей в пространстве вечном

Блуждали, и замерзшая земля

Кружилась слепо в темноте безлунной.

Валентайн. Твои стихи?

Ханна. Байрон.

Пауза. Снова – ученые за работой.

Томасина. Септимус, как ты думаешь, я выйду замуж за лорда Байрона?

Огастес. Кто еще такой?

Томасина. Автор “Паломничества Чайльд Гарольда”. А Чайльд Гарольд – самый поэтичный, самый возвышенный и самый храбрый герой. А еще – самый современный и самый красивый, потому что для нас, тех, кто знаком с автором, Чайльд – это сам Байрон. Ну же, Септимус?!

Септимус (сосредоточен на другом). Нет. (Он убирает тетрадь Томасины в папку и берется за свою книгу.)

Томасина. Почему?

Септимус. Во-первых, Байрон даже не помнит о вашем существовании.

Томасина. Но, когда он был в Сидли-парке, мы обменивались многозначительными взглядами. Странно, почему он до сих пор не объявился, – ведь уже год, как он вернулся из своих странствий.

Септимус. Короче, миледи, это маловероятно.

Огастес. Ах, этот лорд Байрон! Помню. Он присвоил моего зайца, хот я выстрелил первым. А он заявил, будто я промахнулся. Большой шутник. Но на тебе, Томсик, он конечно, не женится. Он ведь не слепой, а только хромой…

Септимус. Все, господа, тихо. Мертвая тишина до без четверти двенадцать. Нельз непрерывно отвлекать наставника. Это невыносимо.

Огастес. Вы – не мой наставник. Я пришел к вам на урок по собственной воле.

Септимус. На всякую волю есть ньютонов детерминизм, милорд.

Томасина смеется – собственно, фраза для нее и сказана. Огастес злится, чувствуя себя лишним.

Огастес. Ваш покой меня нисколько не волнует. Раскомандовался тут!

Томасина (предостерегающе). Огастес!

Септимус. Я не командую, милорд. Я вдохновляю. Я благоговею перед Просвещенностью и тем самым вдохновляю учеников на умножение познаний, посредством которых они приблизятся к Богу. За лучший конус и пирамиду, нарисованные в полной тишине и представленные не ранее чем без четверти двенадцать, полагается награда – шиллинг.

Огастес. Сэр, вам не купить мое молчание! Я знаю тайну, которая стоит куда дороже.

Отбросив альбом и карандаш, он с достоинством покидает комнату. Захлопывает дверь. Пауза. Септимус вопросительно смотрит на Томасину.

Томасина. Я рассказала ему, что ты меня поцеловал. Но он не проговорится.

Септимус. Я? Целовал вас? Когда?

Томасина. Вчера!

Септимус. Как?!.

Томасина. Как? В губы!

Септимус. Где?

Томасина. В эрмитаже, Септимус!

Септимус. В губы в эрмитаже! Ах, вот вы о чем! Разве это поцелуй? Ни на шиллинг, ни на полшиллинга не тянет. Я о нем уж и позабыл совсем.

Томасина. Какой ты жестокий! Ты что – и уговор наш позабыл?

Септимус. Боже милостивый! Какой уговор?

Томасина. Ты учишь меня танцевать вальс! Подписано и скреплено поцелуем. А следующий поцелуй – когда я буду танцевать, как маменька.

Септимус. А, ну да, ну да. Мы, бывало, вальсировали в Лондоне ночи напролет.

Томасина. Септимус! Я непременно должна научиться! Иначе все меня будут презирать. Вальс – самый модный, самый веселый и самый дерзкий танец! Лучшее, что изобрели в Германии.

Септимус. Ладно, оставим немцам вальс. Главное, что дифференциальное исчисление открыл Ньютон, а не Лейбниц.

Томасина. Маменька привезла из города целый сборник вальсов, они будут играть с князем Зелинским.

Септимус. К чему напоминать, сколь печальна моя участь? Князь так немилосердно колотит по клавишам “Бродвуда” и его сыновей- я даже читать вынужден на счет три.

Томасина. А что ты читаешь?

Септимус. Эта статья получила приз Парижской научной академии. Автор заслуживает вашего благосклонного внимания, поскольку вы – апологет его идей.

Томасина. О чем он пишет? О вальсе?

Септимус. Да. Он составил уравнение, которое описывает распространение теплоты в твердых телах. А пока составлял, впал в ересь, поскольку обнаружил природное противоречие законам сэра Исаака Ньютона.

Томасина. Ого! Он оспаривает детерминизм?

Септимус. Нет!.. А впрочем… Пожалуй. Он показывает, что атомы двигаются не по Ньютону.

Томасина переключается – с характерной для нее легкостью – и спешит взять книгу в руки.

Томасина. Дай-ка… Ой! На французском?

Септимус. Представьте. Париж – столица Франции.

Томасина. Покажи, откуда читать. (Он забирает книгу и находит нужную страницу. Тем временем музыка за стеной становится все более громкой и страстной.) В четыре руки заиграли. Маменька влюблена в князя.

Септимус. Это в Польше он князь. А в Дербишире – фортепьянный настройщик.

Томасина уже взяла книгу и погрузилась в чтение. Музыка достигает бурного экстаза и вдруг обрывается – на полузвуке. В соседней комнате воцаряется настолько выразительная тишина, что Септимус невольно смотрит на дверь. Томасина ничего не замечает. Тишина позволяет нам расслышать отдаленный стук и гул парового двигателя – о нем пойдет речь позже. Вскоре из музыкальной комнаты появляется леди Крум. То, что класс не пуст, для нее неприятная неожиданность. Однако она быстро овладевает собой. Плотно закрывает дверь и остается: понаблюдать равнодушно, праздно и тихо, не прерывая урока. Завидев ее, Септимус встает, но она кивком усаживает его обратно.

Хлоя, в платье эпохи Регентства, входит из комнаты, что напротив музыкальной. Видит Валентайна и Ханну, но, не обращая на них внимания, направляется к музыкальной комнате.

Хлоя. А где Гас?

Валентайн. Не знаю.

Хлоя скрывается за дверью.

Леди Крум (раздраженно). Ох! Опять этот Ноукс со своей паровой машиной!

Она выходит в сад через стеклянные двери.

Хлоя возвращается в комнату.

Хлоя. Черт побери!

Леди Крум (кричит). Господин Ноукс!

Валентайн. Он недавно был здесь.

Леди Крум. Эй! Эгей!

Хлоя. Сейчас будут фотографировать. Он одет?

Ханна. А Бернард уже приехал?

Хлоя. Опаздывает. (Звуки фортепьяно слышатся снова, но их перекрывает стук парового двигателя. Леди Крум входит обратно в комнату. Хлоя выходит в сад. Кричит.) Гас!

Леди Крум. Удивляюсь вашему терпению, господин Ходж! Заниматься под такой аккомпанемент! Сочувствую.

Возвращается Хлоя.

Валентайн (встава с места). Перестань всеми командовать.

Леди Крум. Нестерпимый шум!

Валентайн. Фотограф подождет.

Он ворчит, но все же идет за Хлоей – в комнату, откуда она вошла вначале. Дверь за ними закрывается. Ханна погружена в свои размышления. В тишине громко и ритмично стучит паровой двигатель.

Леди Крум. Нескончаемо! Тупо! Монотонно! Я с ума схожу! Придется вернуться в город.

Септимус. Ваша светлость может остаться здесь. А князь Зелинский пусть возвращается в город и не докучает вам своей музыкой.

Леди Крум. Да я о паровой машине Ноукса! (Понизив голос, Септимусу.) Вы что же – дуетесь? И дочь, чего доброго, научите угрюмству? Не потерплю.

Томасина (не вслушиваясь). Что, маменька?

Томасина по-прежнему погружена в чтение. Леди Крум прикрывает стеклянную дверь. Шум двигателя стихает.

Ханна захлопывает одну из “садовых книг”, открывает следующую. Изредка делает пометки в блокноте.

Музыка смолкает.

Леди Крум (Томасине). И чем мы сегодня занимаемся? (Пауза.) Ясно, что не хорошими манерами.

Септимус. Мы рисуем.

Леди Крум (бросает взгляд на работу Томасины). Геометрия. Одобряю.

Септимус. Одобрение вашей светлости – моя главная и неизменная цель.

Леди Крум. Не отчаивайтесь, мой друг. Старайтесь. (Нетерпение гонит ее к окну.) Где же Ноукс? Все-таки Дар Браун был воистину дар, а Ноукс – настоящая бездарь!!! (Раздраженно выглядывает.) А-а, теперь он ищет свою шляпу. Больше ему перед дамой и снять нечего. (Возвращается к столу, дотрагивается до горшка с далиями.)

Ханна сидит, откинувшись на стуле. Она поглощена чтением “садовой книги”.

Леди Крум. За далии, что прислала вдова, можно простить даже женитьбу брата. Слава Богу, обезьяна укусила мужа, а не жену. Во-первых, несчастное животное непременно бы отравилось. А во-вторых, мы теперь единственные в королевстве обладатели далий.

Ханна встает, продолжая читать.

Я послала одну далию Чатсвортам. Герцогиня была в восторге. Когда я приехала с визитом в Девонширский дом, она рассыпалась в благодарностях. Кстати, ваш друг обретается там в качестве придворного поэта.

Ханна выходит за дверь, за которой скрылись Валентайн и Хлоя.

Томасина хлопает книгой об стол.

Томасина. Я же говорила! Ньютон рассчитывал, что наши атомы покатятся от рождения к смерти прямиком, согласно законам движения. Ан нет! Я знала, что детерминизм несовершенен, он же прет напролом! И, похоже, этот господин нашел причину.

Леди Крум. Причину чего?

Томасина. Поведения нагретых тел.

Леди Крум. Это геометрия?

Томасина. Это? Нет. Я презираю геометрию. (Дотрагивается до далий и добавляет – почти про себя.) Госпожа Чейтер тоже знает, как распаляются тела. Она может опровергнуть Ньютона в два счета.

Септимус. Гоббс утверждает в “Левиафане”, что геометрия – единственная наука, которую Господь с радостью дал человечеству.

Леди Крум. И что он имел в виду?

Септимус. Господин Гоббс или Господь?

Леди Крум. Я не поняла ни одного, ни другого.

Томасина. К черту Гоббса! Горы – это не пирамиды, а деревья – не конусы. Господь, наверно, любит только архитектуру да артиллерийскую пальбу – иначе дал бы нам еще какую-нибудь геометрию, не евклидову. Она ведь существует – другая геометрия. И я ее открою, уже открываю – методом проб и ошибок. Верно, Септимус?

Септимус. О да, миледи. Весь пыл расходуется пока на пробы и ошибки. Очень верно сказано.

Леди Крум. Сколько тебе стукнуло сегодня?

Томасина. Шестнадцать лет и одиннадцать месяцев, маменька. И еще три недели.

Леди Крум. Шестнадцать лет и одиннадцать месяцев. Надо побыстрее выдать тебя замуж, иначе останешься старой девой – от избытка образованности.

Томасина. Я выйду замуж за лорда Байрона.

Леди Крум. Вот мужлан! Не удосужился меня известить!

Томасина. Ты с ним говорила?

Леди Крум. Разумеется, нет.

Томасина. Где ты его видела?

Леди Крум (с некоторой горечью). Везде.

Томасина. А ты, Септимус?

Септимус. В Королевской академии, куда я имел честь сопровождать вашу маменьку и князя Зелинского.

Томасина. Что делал лорд Байрон?

Леди Крум. Позировал.

Септимус (тактично). В стенах Академии его рисовал профессор живописи, господин… Фюзели.

Леди Крум. Позы были самые разные. Запечатлеть удалось далеко не все. А спутница Байрона вообще опрокинула все устои Академии. У них принято, чтобы дамы-зрительницы тело прикрывали, а модели открывали. А она была чересчур… одета. Ладно. Все! Кончено! Пусть катится ко всем чертям и Каролинам!.. А тут еще Ноукс! Ведет себя в саду, точно слон в посудной лавке.

Входит Ноукс.

Томасина. Император Нерегулярных парков!

Она принимается чертить график, который окажется третьим предметом в папке, дожившей до наших дней.

Леди Крум. Господин Ноукс!

Ноукс. Ваше сиятельство…

Леди Крум. Что вы со мной делаете?

Ноукс. Все идет превосходно, уверяю вас. Медленнее, чем намечалось, но – клянусь – плотину починят в течение месяца.

Леди Крум (бьет кулаком по столу). Тихо! (В тишине слышен только стук парового двигателя.) Слышите, господин Ноукс?

Ноукс (довольный и гордый). Усовершенствованный паровой насос – единственный в Англии.

Леди Крум. Вот именно! Если б такая штука была у каждого, что ж… Я бы приняла это зло как неизбежное, без жалоб и упреков. Но терпеть единственный на всю Англию усовершенствованный паровой насос! Нет, сэр, я этого не вынесу!

Ноукс. Миледи…

Леди Крум. А главное, ради чего?! От моего озера осталась заболоченная яма. Зачем – непонятно. Может, вы хотите собрать на этом болоте бекасов и вальдшнепов из окрестных графств, да перестрелять всех до единого? Вы нарисовали лес, а на деле? Жалкая плантация! И листва у вас грязная! И водопад – жидкая грязь. А гора – просто грязный карьерный отвал, из которого вы берете грязь дл ваших грязных нужд. (Указывает в окно.) А там что за коровник?

Ноукс. Эрмитаж, миледи. Иными словами: скит, приют отшельника.

Леди Крум. Нет, коровник!

Ноукс. Мадам, уверяю вас, домик получится вполне удобный. Мы отвели подземные воды, положили фундамент, там будут две комнаты, чулан под скатом крыши, каменный камин с дымоходом…

Леди Крум. И для кого все это?

Ноукс. Как? Для отшельника.

Леди Крум. Ну и где он?

Ноукс. Простите, не понял…

Леди Крум. Какое право вы имеете строить эрмитаж без отшельника?

Ноукс. Но, мадам!..

Леди Крум. Не спорьте, господин Ноукс. Если я заказываю фонтан, подразумевается, что в нем будет вода. Итак. Какими отшельниками вы располагаете?

Ноукс. У меня их нет, мадам…

Леди Крум. Нет?! А у меня нет слов!

Ноукс. Отшельник найдется, мадам! Можно дать объявление.

Леди Крум. Объявление?

Ноукс. Ну да. В газету.

Леди Крум. Если отшельник читает газеты, на него нельзя положиться.

Ноукс. Не знаю, что и делать, миледи.

Септимус. А место для пианино там есть?

Ноукс (обескураженно). Дл пианино?

Леди Крум. Нет, господин Ходж, так не годится. Мы вам мешаем. Учебное время уходит впустую. (Ноуксу.) Пойдемте отсюда, сэр!

Томасина. Господин Ноукс! Печальные новости из Парижа!

Ноукс. Про императора Наполеона?

Томасина. Нет. (Вырывает из альбома лист с графиком.) Это касается вашего парового насоса. Усовершенствуйте его сколько влезет – ваших затрат вам все равно не покрыть. Наибольшая отдача: одиннадцать пенсов на затраченные двенадцать. А оставшуюся монетку – вот этому автору.

Она передает Септимусу график. Тот пристально его рассматривает.

Ноукс (опять весьма озадаченно). Спасибо, миледи. (Выходит в сад.)

Леди Крум (Септимусу). Вы-то хоть ее понимаете?

Септимус. Нет.

Леди Крум. Тогда с учебой покончено. Я вышла замуж в семнадцать лет. Ce soir il faut qu’on parle franзais, je te demande, Томасина, из уважения к князю. И надень, пожалуйста, синее бархатное платье. Я пришлю Бриггcа уложить тебе волосы. Шестнадцать лет и одиннадцать месяцев… (Идет вслед за Ноуксом в сад.)

Томасина. Лорд Байрон был с дамой?

Септимус. Да.

Томасина. Хм!

Септимус забирает у Томасины свою книгу. Одновременно листает книгу, изучает график и рассеянно поглаживает черепашку. Томасина берет карандаш и бумагу и начинает рисовать портрет Септимуса с Плавтом.

Септимус. Почему из этого следует, что двигатель Ноукса вырабатывает одиннадцать пенсов на затраченный шиллинг? Где это сказано?

Томасина. Нигде. Я попутно сообразила.

Септимус. Автора не особенно интересует детерминизм…

Томасина. А… Ну да, правильно. Ньютоновским уравнениям все равно, куда движетс тело – хоть вспять. А теплота так не умеет. Поэтому насос господина Ноукса не может снабжать энергией сам себя.

Септимус. Это всем известно.

Томасина. Да, Септимус, известно. Про двигатели и насосы.

Септимус (после паузы; смотрит на часы). Без четверти двенадцать. На этой неделе вместо письменной работы дайте толкование вашего графика.

Томасина. Я не смогу. Не справлюсь с математикой.

Септимус. Можно без математики.

Томасина все это время рисовала. Теперь она выдирает лист из альбома и отдает Септимусу.

Томасина. Держи. Я нарисовала тебя с Плавтом.

Септимус (смотрит на рисунок). Необыкновенное сходство. Особенно Плавт. Как живой.

Томасина смеется и выходит из комнаты.

У двери в сад появляется Огастес. Он держитс несколько застенчиво. Септимус складывает бумаги и поначалу его не замечает.

Огастес. Сэр…

Септимус. Милорд?..

Огастес. Я обидел вас, сэр. Простите.

Септимус. Милорд, я не обижен, но – рад, что вы извинились.

Огастес. Я хотел спросить, господин Ходж… (Пауза.) Ведь Септимус по-латыни “седьмой”. Вы были седьмым в семье? Наверно, у вас есть старший брат?

Септимус. Да, милорд. Он живет в Лондоне. Редактор газеты “Забавы Пиккадилли”. (Пауза.) Вы это хотели спросить?

Огастес явно чем-то смущен. Принимается разглядывать портрет Септимуса.

Огастес. Нет… Не только… А это вы?.. Можно, я возьму? (Септимус согласно кивает.) Есть такие вещи… Друзей не спросишь, неловко. О карнальном… Сестра рассказала мне… У нее в голове такое! Я даже повторить не могу, честное слово.

Септимус. В таком случае не повторяйте. Пойдемте-ка прогуляемся до обеда, как раз успеем обойти парк. Я вам все объясню: дело-то простое, обыкновенное. Ну а вы уж потом займетесь просвещением сестры, договорились?

Снаружи доносится шум и громкий, взволнованный голос Бернарда.

Бернард (еще за дверью). Нет! Нет! Нет же, черт побери!!!

Огастес. Спасибо, господин Ходж. По рукам. (Прихватив рисунок, выходит в сад вместе с Септимусом.)

Появляется Бернард – из той двери, в которую вышла Ханна. Вместе с ним входит Валентайн. Он оставляет дверь открытой, и вскоре появляется Ханна с “садовой книгой” в руках.

Бернард. Нет! Не может быть! Нет!

Ханна. Мне очень жаль, Бернард.

Бернард. Я облажался? Однозначно? И все из-за какой-то далии? Скажи, Валентайн. Скажи честно! Я облажался?

Валентайн. Да.

Бернард. Черт!… И двух мнений быть не может?

Ханна. Боюсь, что нет.

Бернард. Не верю. Покажи, где это сказано. Хочу увидеть своими глазами. Нет… Лучше прочитай. Нет, подожди… (Подсаживается к столу. Готовится слушать, словно слушанье – это некое замысловатое восточное искусство.) Вот. Читай.

Ханна (читает). “Первое октября 1810 года. Сегодня под руководством господина Ноукса на южной лужайке вырыли партер для цветника, который обещает в следующем году радовать глаз и быть единственным утешением на фоне второго и третьего планов, которые устроены в так называемом живописном стиле и являют собой сущую катастрофу. Дали разрастается в теплице с необыкновенной быстротой, путешествие через океан пошло ей только на пользу. Капитан Брайс назвал ее “Любовь” – по имени своей невесты. На самом деле называть надо было в честь ее мужа. Сам-то он нашел приют в земле Вест-Индии, поменявшись местами с далией и променяв светлый день на вечную ночь”.

Пауза.

Бернард. Чересчур витиевато. Что это значит?

Ханна (терпеливо). Что Эзра Чейтер, связанный с поместьем Сидли-парк, – это тот самый Чейтер-ботаник, который описал карликовую далию на Мартинике в 1810 году и умер там от укуса обезьяны.

Бернард (взрывается). Чейтер был не ботаник, а поэт!

Ханна. Он был разом и плохой ботаник, и плохой поэт.

Валентайн. А что тут страшного? Ну, ботаник…

Бернард. Это конец! Я же выступал по телевизору! В программе “Во время завтрака”!

Валентайн. Это даже не означает, что Байрон не дрался на дуэли. Просто Чейтер не был убит.

Бернард. Думаешь, меня пригласили бы на “Завтрак”, если б Байрон промахнулся?!

Ханна. Успокойся, Бернард. Валентайн прав.

Бернард (хватаясь за соломинку). Ты полагаешь? Ну конечно! Рецензии-то в “Пиккадилли” были! Две абсолютно неизвестные рецензии Байрона! И строки, которые он приписал в “Английских бардов”. Я внес весомый вклад!

Ханна (тактично). Возможно. Вполне правдоподобно.

Бернард. Правдоподобно?! К дьяволу! Не правдоподобно, а ясно как дважды два. Я доказал, что Байрон был здесь. Убил зайца. И написал эти строки. Жаль только, сделал основной упор на дуэли и смерти Чейтера. Почему вы меня не остановили?! Это же выплывет… Ошибка… Превратное толкование собственного открытия… Как ты думаешь, неужели какой-нибудь педант-ботаник спустит цепных псов? И когда?

Ханна. Послезавтра. Письмо в “Таймс”.

Бернард. Ты?..

Ханна. Работа грязная, но кто-то же должен марать руки.

Бернард. Дорогая. Прости. Ханна…

Ханна. У тебя свое открытие, у меня – свое.

Бернард. Ханна.

Ханна. Бернард.

Бернард. Ханна.

Ханна. Да заткнись ты! Все будет сухо, скромно, без малейшего злорадства. А может, пусть лучше напишет какой-нибудь собрат-байронист?

Бернард (с жаром). Ни в коем случае!!!

Ханна. А потом, в твоем письме в “Таймс”, ты…

Бернард. В моем письме?

Ханна. Ну, разумеется. Надо же поздравить коллегу. Достойно, доброжелательно. На языке, принятом в научных кругах.

Бернард. Дерьмо хлебать…

Ханна. Считай, что это шаг вперед в изучении далий.

Из сада вбегает Хлоя.

Хлоя. Почему вы не идете?! Бернард? Ты еще не одет! Давно приехал?

Бернард смотрит на нее, потом на Валентайна и впервые осознает, что Валентайн в необычном костюме.

Бернард. Зачем ты так вырядился?

Хлоя. Быстрее же! (Принимается рытьс в корзине, подыскивая одежду для Бернарда.) Надевай что понравится. Нас всех сейчас будут фотографировать. Кроме Ханны.

Ханна. Я приду посмотреть.

Валентайн и Хло помогают Бернарду облачиться в камзол, прилаживают кружевной воротник.

Хлоя (Ханне). Мама спрашивает, нет ли у тебя теодолита.

Валентайн. Хлоюшка, а ты-то у нас сегодня кто? Пастушка?

Хлоя. Джейн Остин!

Валентайн. Как же я сразу не понял!

Ханна (Хлое). Теодолит? Он в эрмитаже.

Бернард. Разве уже пора? Для чего будут фотографировать?

Хлоя. Как всегда, дл местной газеты. Они всегда приходят к началу бала и хотят, чтоб в кадр влезли все. Гас просто великолепен…

Бернард (с отвращением). В газету! (Выхватывает из корзины подобие епископской митры и натягивает на уши и лицо, закрывая его почти целиком. Приглушенно.) Я готов!

Вслепую идет следом за Валентайном и Хлоей. За ними выходит Ханна.

Освещение меняется. Вечер. На улице зажигаются бумажные фонарики. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля.

Входит Септимус с масляной лампой в руках. Еще он несет учебник математики и записи Томасины, сделанные на отдельных листах. Усаживается к столу – читать. За окнами, несмотря на фонарики, почти темно.

Входит Томасина со свечой – босиком, в ночной сорочке. Вид у нее таинственный и возбужденный.

Септимус. Миледи! Что случилось!

Томасина. Септимус! Шш-шш! (Тихонько прикрывает дверь.) Ну наконец мы улучили минуту!

Септимус. Господи, для чего?

Она задувает свечу, ставит подсвечник на стол.

Томасина. Не разыгрывай святую невинность. Мне завтра семнадцать лет! (Целует Септимуса в губы.) Ну вот!

Септимус. О Господи!

Томасина. Теперь показывай, я заплатила вперед.

Септимус (поняв наконец в чем дело). Ох!..

Томасина. И князь играет для нас как по заказу! Нельз не уметь танцевать вальс в семнадцать лет.

Септимус. Но ваша маменька…

Томасина. Упадет в обморок! А мы будем танцевать, пока она не очнется. Весь дом спит. Я сверху услышала музыку. Ну, Септимус, миленький, поучи меня!

Септимус. Тише! Сейчас не могу!

Томасина. Можешь, можешь! Только помни: я босиком, не отдави мне ноги.

Септимус. Не могу, потому что это вовсе не вальс.

Томасина. Разве?

Септимус. И темп не тот.

Томасина. Тогда подождем, пока он заиграет побыстрее.

Септимус. Миледи…

Томасина. Господин Ходж! (Она ставит стул подле него, усаживается и заглядывает ему через плечо.) Ты читаешь мою работу? Здесь? Почему ты так засиделся?

Септимус. Берегу свечи.

Томасина. А зачем тебе мой старый учебник?

Септимус. Он теперь снова мой. Вы напрасно писали на полях.

Она берет учебник, смотрит на открытую страницу.

Томасина. Это была шутка.

Септимус. Шутка, которая сведет меня с ума. Как вы и обещали. Отодвиньтесь. Вы нас компрометируете.

Томасина встает и пересаживается на самый дальний стул.

Томасина. Если войдет маменька, я про вальс не скажу. Скажу только, что мы целовались.

Септимус. Та-ак! Или вы умолкаете, или идете в постель.

Томасина. Умолкаю.

Септимус наливает себе еще вина. Продолжает читать.

Музыка меняется. Из танцевального шатра доносится грохот современного рока. Видны фейерверки – далекие вспышки на фоне темного неба, вроде метеоритов.

Входит принарядившаяся Ханна. Впрочем, разница между ее будничной и праздничной одеждой невелика. Она закрывает за собой дверь и пересекает комнату, чтобы выйти в сад. Она уже у стеклянных дверей-окон, когда появляется Валентайн. В руке у него бокал вина.

Ханна. О, ты…

Но Валентайн пролетает мимо, целеустремленный и полупьяный.

Валентайн (Ханне). Осенило!

Он идет прямиком к столу, роется в куче бумаг, книг и различных предметов, коих накопились уже изрядное количество. Ханна, озадаченная его поведением, останавливается. Он находит то, что искал. Это “график”.

Септимус тем временем читает записи Томасины и тоже изучает график.

Септимус и Валентайн разглядывают удвоенный временем график.

Жар похоти, пыл страсти… Короче, теплота.

Ханна. Вэл, ты пьян?

Валентайн. Это график теплообменного процесса.

Септимус. Значит, все мы обречены!

Томасина (жизнерадостно). Да.

Валентайн. Как в паровом двигателе. (Ханна наливает из графинчика, принесенного Септимусом, в его же рюмку и чуть-чуть отпивает.) Математическую часть она не делала даже приблизительно, да и не могла. Она просто видела суть вещей, как на картинке.

Септимус. Это не наука. Это детские сказочки.

Томасина. А теперь? Похоже на вальс?

Септимус. Нет.

Все еще звучит современная музыка.

Валентайн. Или в кино.

Ханна. Что же она видела?

Валентайн. Что не всякий фильм можно показывать от конца к началу. С теплотой этот номер не проходит. Она не подчиняется законам Ньютона. Вот колебание маятника или падение мяча можно заснять и прокрутить пленку задом наперед – разницы никакой.

Ханна. Мяч всегда движется к Земле.

Валентайн. Для этого надо знать, где Земля. А с теплотой все иначе. Тело отдает свой жар и – конец. Допустим, разбиваешь мячом стекло…

Ханна. Ну?

Валентайн. Это тоже необратимо.

Ханна. Кто же спорит?

Валентайн. Но она поняла – почему. Можно собрать кусочки стекла, но не теплоту, котора выделилась в момент разбивания. Она улетучилась.

Септимус. Значит, Вселенную ждет гибель. Ледяная смерть. Господи.

Валентайн. Теплота смешалась с… миром. (Он обводит рукой комнату – воздух, космос, Вселенную.)

Томасина. Так мы будем танцевать? Надо спешить!

Валентайн. И так же смешивается все, всегда, неизменно…

Септимус. По-моему, время еще есть.

Валентайн. Пока не кончится время. В этом смысл самого понятия “время”.

Септимус. Когда будут раскрыты все тайны и утрачен последний смысл, мы останемся одни. На пустынном берегу.

Томасина. И будем танцевать. Ну а это вальс?

Септимус. Не вполне, но… (Встает.)

Томасина (вскакивая). Боже!

Септимус заключает ее в бережные объятия, и начинается урок вальсирования – под современную музыку из шатра.

Входит Бернард, в неубедительном костюме эпохи Регентства, с бутылкой в руках.

Бернард. Не обращайте на меня внимания… Я где-то оставил пиджак… (Направляется к плетеной корзине с одеждой.)

Валентайн. Вы уходите?

Бернард снимает маскарадный костюм. Остается в своих собственных брюках – с заправленными в носки штанинами – и в рубашке.

Бернард. Боюсь, что да.

Ханна. Что случилось, Бернард?

Бернард. Дело личного свойства…

Валентайн. Мне выйти?

Бернард. Нет, ухожу я.

Валентайн и Ханна наблюдают, как Бернард сует руки в рукава пиджака, одергивает и поправляет одежду.

Септимус обнимает Томасину. Целует в губы. Урок вальсирования прерывается. Она поднимает глаза. Он целует ее снова – всерьез. Она обвивает руками его шею.

Томасина. Септимус…

Септимус кладет палец ей на губы. Они снова танцуют, Томасина с запинкой, неумело. Урок продолжается.

Из сада врывается Хлоя.

Хлоя. Я ее убью! Убью!!!

Бернард. Господи.

Валентайн. Хлоюшка! Что стряслось?

Хлоя (злобно). Мать!

Бернард (Валентайну). Ваша матушка застукала нас в этом… в эрмитаже.

Хлоя. Она подглядывала!

Бернард. Не думаю. Она искала теодолит.

Хлоя. Я поеду с тобой, Бернард.

Бернард. Ни за что.

Хлоя. Ты не берешь меня?

Бернард. Конечно, нет! Зачем? (Валентайну.) Прости.

Хлоя (со слезами гнева). Перед ним-то ты за что извиняешься?

Бернард. Перед тобой тоже. Простите все и каждый. Прости, Ханна… Прости, Гермиона… Прости, Байрон… Прости, прости, прости. Могу я теперь идти?

Хлоя встает – скованная, заплаканная.

Хлоя. Что ж…

Томасина и Септимус танцуют.

Ханна. Какой же ты гад, Бернард.

Хлоя набрасывается на нее чуть не с кулаками.

Хлоя. Не суй нос в чужие дела! Что ты вообще понимаешь в жизни?!

Ханна. Ничего.

Хлоя (Бернарду). Все равно было здорово, правда?

Бернард. Было замечательно.

Хло выходит через стеклянные двери в сад, к гостям.

Ханна (повторяет эхом собственные слова). Ничего.

Валентайн. Ну ты, говно, бы отвез тебя, но я слегка надрался. (Выходит следом за Хлоей. Слышно, как он кричит: “Хлоя! Хлоюшка!..”)

Бернард. Вот незадача…

Ханна. Что?.. (Она сдается.) Бернард!

Бернард. С нетерпением жду “Гения в пейзаже”. Желаю тебе найти твоего отшельника. Пожалуй, через парадные двери безопаснее. (Приоткрывает дверь, выглядывает.)

Ханна. Я-то знаю, кто он. Только доказать не могу.

Бернард (широким жестом). Публикуй!

Выходит, закрывает за собой дверь.

Септимус и Томасина танцуют. У нее получается уже вполне сносно. Она счастлива.

Томасина. Я научилась? Я танцую?

Септимус. Да, миледи. (Напоследок он ее раскручивает и подводит к столу. Кланяется. Зажигает ее свечу.)

Ханна подходит к столу, садится – она рада побыть вдали от шума и гама. Наливает себе еще вина. На столе геометрические тела, компьютер, графинчик, рюмки и бокалы, кружка, книги и дневники, учебники, две папки, свеча Томасины, масляна лампа, далии, воскресные газеты…

На пороге появляется Гас. Не сразу и поймешь, что это не лорд Огастес. Ясно станет только тогда, когда его заметит Ханна.

Возьмите работу. Ставлю отлично не глядя. Поосторожней с огнем.

Томасина. Приходи, я буду ждать.

Септимус. Не могу.

Томасина. Можешь.

Септимус. Нет.

Томасина. Ты должен.

Септимус. Нет. Не приду.

Она ставит свечу на стол. Кладет бумаги.

Томасина. Тогда я не уйду. Еще раз – в честь моего дня рождения!

Септимус и Томасина снова танцуют.

Гас походит к столу. Ханна испуганно вскидывается.

Ханна. Ой! Ты меня напугал. (Гас великолепен в карнавальном костюме. В руках у него старая, истертая временем твердая папка с завязочками. Он подходит к Ханне, сует ей подарок.) О! Что это? (Она кладет папку на стол, развязывает бантик. Внутри, между картонными створками, – рисунок Томасины.) “Септимус с Плавтом”. (Гасу.) Это я и искала. Спасибо. (Гас кивает несколько раз. Затем неуклюже кланяется. Поклон эпохи Регентства – приглашение на танец.) Господи, да я не…

После секундного колебания Ханна поднимается, они становятся в танцевальную позицию, держась на приличном расстоянии друг от друга, и начинают неумело танцевать.

Септимус и Томасина продолжают танцевать – красиво и свободно, под звуки фортепьяно.

http://magazines.russ.ru/inostran/1996/2/stoppard.html

Posted in დრამატურგია | Tagged | Leave a comment

Том Стоппард: Каждый хороший мальчик заслуживает поощрения

Том Стоппард

До-ре-ми-фа-соль-ля-си- Ты-свободы-попроси

Пьеса для актеров и оркестра

Every Good Boy Deserves Favour (“Каждый хороший мальчик заслуживает поощрения”

Перевод Ольги Варшавер)

Предисловие автора

До-ре-ми-фа-соль-ля-си-Ты-свободы-попроси[1] – такое произведение, где текст составляет лишь часть от целого. Подзаголовок “Пьеса для актеров и оркестра” также не способен передать, в какой степени успех этой полифонии определяется музыкой, сочиненной Андре Превином. И вообще, наше общее детище – это именно его затея. В 1974 году, будучи главным дирижером Лондонского симфонического оркестра, господин Превин предложил мне написать пьесу, для постановки которой надо было бы вывести на сцену полноценный оркестр. Такие предложения поступают нечасто – пожалуй что раз в жизни, и я, не раздумывая, согласился. Однако прошло полтора года, а работа никак не сдвигалась с места.

Обычно – и желательно, чтобы так и было, – пьеса создается, когда ее автору есть что сказать. И форма пьесы всецело зависит от ее содержания. Мне же в данном случае предстояло придумать содержание под заранее заданную форму. Мы с господином Превином четко договорились, что это будет не концертное исполнение текста под музыку, не мелодекламация и не произведение для профессиональных певцов. Это будет самое настоящее драматическое произведение, в котором симфоническому оркестру уготована одна из ключевых ролей. Насколько нам было известно, прежде никто ничего подобного не предпринимал. Впрочем, это тоже не причина писать пьесу, хотя, признаюсь, перспектива стать первым льстила моему самолюбию.

Итак, я получил карт-бланш, но понимал при этом только одно: пьеса, которую я напишу, должна, в сущности, быть об оркестре, поскольку посадить на сцену сто человек с инструментами и сделать их простыми аккомпаниаторами – значит заранее обречь все начинание на оглушительный провал. Я решил, что единственное осмысленное решение – дать оркестру некую роль в сюжете. Первый сюжет, который пришел мне в голову, выглядел так: жил да был миллионер, и был у него оркестр. Однако телега по-прежнему оказывалась впереди лошади. Творческий тупик усугублялся еще и тем, что я ничего не знал об оркестрах и почти ничего – о “серьезной” музыке. Я оказался в положении человека, который, не читавши в жизни ничегошеньки, кроме детективов, вынужден писать текст для моноспектакля о лорде Байроне просто потому, что получил заказ от хромого, как и Байрон, актера. Мой музыкальный опыт ограничивался игрой на треугольнике в детском садике – у нас там составилась группа “ударников”. Тем не менее я сообщил моему соавтору, что пишу пьесу про миллионера, игравшего в детстве на треугольнике и купившего в конце концов симфонический оркестр.

Одна натяжка, особенно если она является отправной точкой сюжета, неизбежно порождает другие. Когда я понял, что все это умозрительное построение вот-вот рухнет, я сделал отчаянную попытку спасти его, представив, что оркестр существует лишь в помутившемся разуме миллионера. Интересно, что едва оркестр стал воображаемым, нужда в миллионере тоже отпала. Я решил писать пьесу о спятившем музыканте, который только и умеет, что ударять по треугольнику, но уверен, что у него есть оркестр.

К этому моменту все сроки, о которых мы условились с Анри Превином, уже прошли. Все усложнив, я подвел соавтора. Но я не ощущал внутренней потребности писать ни об оркестре, ни о безумном музыканте. Писать было решительно не о чем. Причудливо преобразившись в моем сознании, музыка и треугольники довели меня аж до эвклидовых аксиом, но и этот путь вел в тупик. Я был готов признать свое полное поражение.

Таково было состояние дел, когда в апреле 1976 года я познакомился с Виктором Файнбергом. К тому времени я прочитал немало книг и статей о российских диссидентах, так как собирал материалы для телеспектакля. Поэтому я знал, что господин Файнберг – один из тех людей, которые были арестованы на Красной площади в августе 1968 года во время мирной демонстрации против ввода войск в Чехословакию. Этого человека объявили сумасшедшим – нередкая участь для многих здравомыслящих противников режима, – и в 1974 году, после пяти лет, проведенных в тюрьмах-психушках, он был выслан из страны. Свой опыт общения с советской системой принудительного лечения психики он описал в журнале “Индекс/Досье на цензуру” – замечательном, неангажированном издании, бесстрастно фиксирующем факты политических репрессий в разных точках мира. Для господина Файнберга выход на свободу означал прежде всего возможность возобновить свои усилия по борьбе с тиранией, даже удвоить их, поскольку надо было вызволять оставшихся в застенках друзей. В момент нашего знакомства он считал своей главной задачей освобождение Владимира Буковского, который также стал жертвой психиатров в Советском Союзе, а едва выбрался из психушки, посмел рассказать о ней всю правду, даже не выехав из страны. Тем самым он обрек себя на несколько тюремных сроков, принудительные лагерные работы и ссылку, что в совокупности продлилось двенадцать лет.

В исключительных обстоятельствах некоторые люди способны проявлять исключительную храбрость. Не буду утверждать, что в Великобритании никто никого не притесняет и никто не злоупотребляет властью, и все же с настоящей храбростью мы сталкиваемся редко, ибо наше общество такой потребности не испытывает (я в данном случае не говорю о храбрости людей, которые борются с болезнями или переживают утраты). Истовость и напор, с которыми шел к своей цели господин Файнберг, движимый не столько состраданием к соотечественникам, сколько гневом и ненавистью к советской системе, его беспрестанное стремление досаждать любым начальникам в любых – не только вражеских, но даже дружеских – стенах и за их пределами, подсказывали мне, что начальники эти наверняка были счастливы “сбыть его с рук” и отправить за границу. Такого человека не сломишь и не заставишь замолчать. В обществе, являющем собой слаженный, послушный оркестр, он всегда будет звучать диссонирующей нотой и никогда не послушается дирижерской палочки.

Не припомню, чтобы я сознательно искал эту метафору, но она пришла, и вскоре я с полной определенностью смог сказать господину Превину, что безумный музыкант, считавший, будто у него есть оркестр, сидит в одной камере с политзаключенным. Я наконец знал, о чем надо писать, и через несколько недель пьеса была готова.

Мой герой Александр, безусловно, не Виктор Файнберг и не кто-то из его сподвижников. Но монолог, где он описывает курс лечения, который его заставили пройти в Ленинградской спецпсихбольнице, приведен мною по журналу “Индекс/Досье на цензуру”[2]. Есть в пьесе и другие цитаты из реально звучавших текстов. Например, фраза врача: “Ваши мнения и есть ваши симптомы”. Сам Виктор Файнберг тоже фигурирует в пьесе – в группе от Н до Т – в эпизоде, когда Александр обозначает разных людей буквами алфавита.

Персонаж, который так и не появится на сцене, “мой друг В” – это Владимир Буковский. Кампания, развернувшаяся во многих странах в его защиту, возымела действие: в декабре 1976 года его выпустили из тюрьмы и незамедлительно “выдворили” на Запад. В июне, когда мы уже репетировали с актерами Королевской шекспировской труппы, я встретился с Буковским в Лондоне и пригласил его на репетицию в театр Ковент Гарден. Он пришел, посидел пару часов, был несколько скован, но искренне к нам расположен и уточнил важные для постановки детали. Однако его присутствие подействовало на нас скорее угнетающе. Все-таки у людей, готовящих театральный спектакль, под ногами “земля воображаемая”, пусть даже земля эта всецело основана на фактах жизни и старается воспроизвести их максимально точно. Для нас, людей театра, воображение необходимо как воздух и, одновременно, это роскошь, которую можем себе позволить только мы. Визит Буковского столкнул два мира – воображаемый и реальный. Мне было не по себе. Один из наших актеров даже не смог договорить монолог, основанный на биографии нашего гостя. Впрочем, эта встреча не привела к необратимым потерям для “До-ре-ми-фа-соль-ля-си-Ты-свободы-попроси”. К премьере спектакль снова обрел свой нерв и заиграл всеми задуманными красками.

Посвящается Виктору Файнбергу и Владимиру Буковскому

Действующие лица

Александр

Иванов

Саша

Врач

Учительница

Полковник

Здесь приводится только текст пьесы, но важно помнить, что это произведение состоит из текста и музыки, сочиненной соавтором Тома Стоппарда, Андре Превином.

На сцене сосуществуют три пространства: камера с двумя койками, кабинет со столом и парой стульев и школьный класс с одной партой. Эти пространства могут быть совсем небольшими, но обязательно должны как-то соединяться между собой, и должна быть возможность усиливать и приглушать свет над каждым из них и над оркестром независимо друг от друга. Оркестр, разумеется, расположен на возвышении.

В камере двое – Александр и Иванов. Александр – политзаключенный, а Иванов – настоящий сумасшедший. По ходу спектакля становится ясно (но написать об этом лучше заранее), что оркестр большую часть времени существует только в воображении Иванова. У Иванова имеется музыкальный инструмент – треугольник.

В кабинете никого нет.

В классе – Учительница стоит, а Саша сидит за партой.

Камера

Кабинет и класс не освещены.

В камере сидят Александр и Иванов, каждый на своей койке. Оркестранты настраивают инструменты: сначала по-настоящему, но через одну-две минуты начинают лишь имитировать настройку: то есть воцаряется тишина, а музыканты как бы продолжают настраивать инструменты. Иванов встает, поднимает треугольник и палочку. Оркестр замирает. Тишина. Иванов ударяет в треугольник один раз. Оркестр начинает беззвучно имитировать исполнение произведения. Иванов сосредоточенно вслушивается в неслышную для нас музыку и время от времени ударяет в треугольник, как того требует одному ему ведомая партитура. Нам слышно лишь редкое позвякивание треугольника. Александр наблюдает за происходящим – ему, как и нам, видно только, как сосед изредка ударяет в треугольник. Это продолжается примерно минуту. Затем, очень тихо, начинает звучать музыка, которую слышит Иванов, то есть мы начинаем слышать оркестр.

Удары Иванова по треугольнику теперь вполне соответствуют исполняемой музыке. Очень медленно, постепенно, музыка становится громче, а потом вдруг, на каком-то аккорде, свет над платформой, где находится оркестр, вспыхивает, и он предстает во всем великолепии, вместе со стоящим на возвышении дирижером. Оркестр играет в полную силу. Партия треугольника – вполне значима для исполняемой симфонии. Мы теперь включены в сознание Иванова, а Александр по-прежнему наблюдает за происходящим извне: слышит только треугольник и видит только Иванова.

Иванов (в гневе прерывает оркестрантов). Нет! Нет! Нет!

Оркестранты прекращают играть.

Иванов (кричит). Вернитесь, начните с литавр.

Оркестр возвращается к указанному месту, начинает играть, но вскоре музыка стихает – уже не так постепенно, как нарастала, – и оркестр переходит к имитации игры. Когда музыка становится почти неслышной, Александр громко кашляет. Иванов смотрит на него укоризненно. После кашля музыка совсем стихает, воцаряется тишина. Иванов время от времени ударяет в треугольник. Оркестранты делают вид, что играют.

Иванов. Лучше… Хорошо… Намного лучше…

Александр пытается больше не кашлять. Иванов бьет в треугольник – это явно финал произведения. Оркестранты “доигрывают”, опускают инструменты. Иванов садится на свою койку. Александр перестает сдерживаться, кашляет вволю.

Иванов (извиняющимся тоном). Я знаю, чтó вы думаете.

Александр (понимающе). Ничего страшного.

Иванов. Да чего там, говорите прямо. Виолончели все провалили.

Александр (уклончиво). Вообще-то я не слишком сведущ в музыке…

Иванов. Сущие кошки! Не играют, а когтями по жестяной бочке скребут! А вся эта медная мелочь? Неужели я снова должен возиться с этой дешевкой?

Александр. Дешевкой?

Иванов. Ну да, с медными духовыми. Бесстыжие неискренние наглецы. Стоит сделать им замечание – сразу поджимают губы. Ну а как вам другие духовые, которые и язык-то не повернется назвать деревянными? Замшелые, сопревшие бревна! О глокеншпиле вообще умолчим.

Александр. О глокеншпиле?

Иванов. Я же просил о нем умолчать. Скажите лучше, как вам арфистка?

Александр. Повторяю, я не большой ценитель…

Иванов. Да ей только кур щипать! Врывается, как ураган, в тех местах, где даже дурак ступал бы на цыпочках. Господи, у меня что, проблем мало?! Не оркестр, а паноптикум! Фагот – голубой из активных, контрафагот – голубой из пассивных, у большого барабана почесуха, и ему срочно требуется дерматолог. И все так заунывно, точно обезьянка шарманку крутит.

Александр. Н-да, тяжелый у вас случай.

Иванов. Да у меня скрипачи имеют такое же отношение к скрипке, как Яша Хейфец к водному поло. Еще имеется туберкулезник, внучатый племянник Джона Филипа Соузы, который вечно играет форте, где надо пиано. А первая скрипка, как и пристало благочестивому еврею, подал документы на выезд в Израиль. Пора распустить весь оркестр и набрать новый. Вы знакомы с нотной грамотой?

Александр. Нет.

Иванов. Не страшно, научитесь, глазом моргнуть не успеете. Четвертинки-половинки, диезы-бемоли, до-ре-ми-фа-соль-ля-си. Вы на чем играете?

Александр. Говорю же: я не играю.

Иванов. Ударник? Струнник? Трубы-тубы?

Александр. Нет.

Иванов. Гобой? Фагот? Или клавишник?

Александр. Боюсь, что нет.

Иванов. Надо же! Не пианист! Так, погодите, соображу. Флейтист!

Александр. Нет же. Послушайте…

Иванов. Потрясающе. Ну, хоть намекните. Если я сейчас примусь вас бить – до крови, до мяса, – вы что будете защищать, лицо или руки? Какие травмы предпочтете получить: чтобы неделю только стоять, но не сидеть, или только сидеть, но не стоять? Сами видите, я пытаюсь сузить круг подозреваемых инструментов. Я правильно понимаю, что встать на колени и засунуть свой инструмент себе в задницу вам слабо?

Александр. Я не играю ни на каком инструменте.

Иванов. Можете быть со мной вполне откровенны. Я – человек без предрассудков. Представляете, мои музыканты бывали у меня дома. Сам приглашал! Спросите почему? Да потому что каждый из нас чуточку музыкант. А кто утверждает обратное – узколобый фанатик. Так вот, я моих кларнетистов кормил за собственным столом. А этих француженок и французиков, пиколлят и жиголят, подпускал к себе даже на улице, даром что все они проститутки. Так что за меня не беспокойтесь, маэстро: я сиживал вместе с ними всеми, вплоть до барабанщиков, мы ели Мясковского, пили Чайковского, нас вместе пучило от Пуччини. Я, конечно, знаю тех, кто кормит оркестрантов на кухне, объедками, точно холопов, а то и скармливает их самих на обед своим любимым собачкам или львам. Но я музыкантов люблю, я музыкантов уважаю, я их за людей почитаю. Так скажите, если я сейчас разобью ваш инструмент о вашу башку, кто вам понадобится: столяр, сварщик или нейрохирург?

Александр. Я не играю ни на каком инструменте. Будь я музыкантом, я не стал бы от вас скрывать, на каком именно. Но я не играю. И никогда не играл. Я не умею играть. Я не музыкант.

Иванов. Тогда какого черта ты тут делаешь?

Александр. Меня сюда посадили.

Иванов. За что?

Александр. За распространение заведомо ложных измышлений.

Иванов. За клевету? Да как ты посмел порочить честь музыкантов? Говорят же: не стреляйте в пианиста! Даже словом!

Александр. Речь не о музыке, а о политике.

Иванов. Хочешь три совета? Первый: никогда не смешивай музыку с политикой. Второй: никогда не откровенничай со своим психиатром. Третий: играй гаммы!

Александр. Спасибо.

Иванов единожды ударяет в треугольник. Свет в камере гаснет. Звучит группа ударных – исполнение непрофессиональное, совсем детское. Звучит и скрипка, но играют на ней без смычка, просто дергают за струны. Вскоре среди ударных возникает смятение, потому что треугольник все время играет невпопад и всех сбивает. В конце концов остальные инструменты умолкают, и слышен один лишь треугольник – частые нервные удары. Потом смолкает и он.

Класс

Освещается пространство, где находятся Учительница и Саша. Учительница держит в руках треугольник.

Учительница. Ну? Разве ты дальтоник?

Саша. Нет.

Учительница. Дай-ка сюда твои ноты.

Саша придвигает к ней лежащие на парте ноты.

Вот видишь, красные нотки? Это кто?

Саша. Струнные.

Учительница. Зеленые?

Саша. Тамбурин.

Учительница. Лиловые?

Саша. Барабан.

Учительница. Желтые?

Саша. Треугольник.

Учительница. Ты видишь тут сорок желтых ноток подряд?

Саша. Нет.

Учительница. Вот именно. А зачем играешь? Решил поддержать семейную традицию? Прокукарекать невпопад? Да твоя фамилия и так стала притчей во языцех. Ты об этом знаешь?

Саша. Да.

Учительница. Откуда?

Саша. Все говорят.

Учительница. Открой книгу.

Саша. Какую?

Учительница. Любую. Лучше “Отцы и дети”.

Саша достает из парты книгу.

Это Тургенев?

Саша. Нет, учебник по геометрии.

Учительница. Да, представь, твоя фамилия уже облетела весь мир. С телеграфной скоростью. Пестрит во всех газетах. Склоняется по радио. С такой фамилией можно и не различать цвета. И музыку мы ради тебя перепишем. Вся партитура станет желтая, словно луг с одуванчиками, а звучать будет, как склянки на корабле: бери ложку, бери хлеб и садися за обед.

Саша. Я не хочу играть в оркестре.

Учительница. Открой книгу. Возьми бумагу и ручку. Ведь ты теперь знаешь, что бывает с антиобщественными элементами? С оппозиционерами?

Саша. Меня отправят в сумасшедший дом?

Учительница. Разумеется, нет. Читай вслух.

Саша. Точка имеет координаты, но не имеет размеров.

Учительница. Психбольницы существуют для тех, кто не сознает, что творит.

Саша. Отрезок имеет длину, но не имеет ширины.

Учительница. Они осознают, что делают, но не понимают, что наносят вред обществу.

Саша. Прямая – это кратчайшее расстояние между двумя точками.

Учительница. Они осознают, что ведут себя антиобщественно, но они фанатики.

Саша. Окружность – геометрическое место точек плоскости, равноудаленных от заданной точки, называемой ее центром.

Учительница. Они больные.

Саша. Многоугольник – это плоская фигура, ограниченная прямыми линиями.

Учительница. И держат их не в тюрьме, а в больнице.

Пауза.

Саша. Треугольник – это многоугольник с наименьшим возможным количеством сторон.

Учительница. Замечательно. Прекрасно. Перепиши это десять раз, аккуратно, хорошим почерком, и, если ты будешь хорошо себя вести, я постараюсь пересадить тебя на другой инструмент.

Саша (пишет). Треугольник – это многоугольник с наименьшим возможным количеством сторон. Папу тоже заставляют это делать?

Учительница. Да. Он переписывает фразу: “Я играю в оркестре и не должен отбиваться от коллектива”.

Саша. Сколько раз?

Учительница. Миллион.

Саша. Миллион?

Пауза.

 ( Кричит.) Папа!

Александр (кричит). Саша!

Кричит он во сне, на другом конце сцены. Иванов садится на койке, наблюдает за Александром. В паузах нижеследующего диалога оркестр берет отдельные аккорды.

Саша. Папа!

Учительница. Тсс!

Александр. Саша!

Музыка продолжает играть, в основном ударные. Это длится секунд десять, а потом все перекрывают резкие частые удары треугольника. Вскоре другие инструменты смолкают, остается только треугольник. Александр садится. Треугольник смолкает.

Камера

Иванов. Бери ложку, бери хлеб… (Оркестр.)

Кабинет

Иванов проходит в освещенный теперь кабинет и садится за стол. В оркестре один из музыкантов, из третьих скрипок, поднимается с места, спускается с оркестрового возвышения и также проходит в кабинет. Оркестр играет, и эта музыка пародирует движения скрипача. Иванов сидит за столом в кабинете. Скрипач превращается во Врача, подходит к столу и кладет на него скрипку. Оркестр все это время сопровождает его, и все его движения точно ложатся на музыку. Иванов вскакивает и кричит, словно бы обращаясь к оркестру.

Иванов. Ну все, довольно, довольно…

Музыка резко обрывается. Врач выжидающе смотрит на Иванова.

Иванов (Врачу). Простите.

Иванов садится. Врач также садится – смычковые аккомпанируют каждому движению. Иванов снова вскакивает.

Иванов (кричит). Я с вас семь шкур спущу!

Врач. Присядьте, пожалуйста.

Иванов (садится). Эти только ругань и понимают…

Врач. Как таблетки? Совсем не помогли?

Иванов. Не знаю. А какие таблетки вы им давали?

Врач. Послушайте, оркестра на самом деле нет. Никакое лечение не поможет, пока мы с вами не договоримся, что оркестра нет.

Иванов. Или, наоборот, есть.

Врач (ударяет по лежащей на столе скрипке). Оркестра нет!

Иванов косится на скрипку.

Врач. У меня есть оркестр, а у вас нет.

Иванов. Это, по-вашему, логично?

Врач. Такое уж стечение обстоятельств. Я музыкант-любитель. Иногда играю в оркестре. Хобби у меня такое. Мой оркестр настоящий. А у вас оркестра нет. Здесь вы – пациент. А я – врач. И раз я вам говорю, что оркестра у вас нет, значит – нет. Все логично…

Иванов. Я был бы счастлив не иметь оркестра.

Врач. Вот и славно.

Иванов. Я никогда не хотел иметь оркестр.

Врач. Отлично. Так и повторяйте: У меня нет оркестра. У меня никогда не было оркестра. Мне не нужен оркестр.

Иванов. Это верно.

Врач. У меня нет оркестра.

Иванов. Хорошо.

Врач. Отлично.

Иванов. Вы не могли бы сделать мне одолжение?

Врач. Какое?

Иванов. Скажите им, пусть перестанут играть.

Врач. Они перестанут играть, как только вы поймете, что их на самом деле нет.

Иванов встает.

Иванов. У меня нет оркестра.

Звучит один оркестровый аккорд.

Иванов. У меня никогда не было оркестра.

Звучат два аккорда.

Мне не нужен оркестр.

Звучат три аккорда.

Нет никакого оркестра.

Оркестр играет – бравурно и громко. Свет в кабинете гаснет. Освещается камера.

Камера

Все это время Александр спит на своей койке в камере. Возвращается Иванов. Берет палочку от треугольника. Встает около спящего Александра, смотрит на него. Музыка становится тревожной. Потом жуткой. Это кошмарный сон Александра. Музыкальная тема приближается к апофеозу. Но тут Александр вскидывается, просыпается, и музыка обрывается на полутакте. Тишина.

Иванов. Простите. Никакой на них нет управы.

Александр. Ну пожалуйста…

Иванов. Не беспокойтесь, я знаю, как себя вести. Трубачи у меня тут же получают по зубам, скрипачи – по морде, ботинком, вот этим самым. А уж виолончелистам вообще не позавидуешь. Вы на каком инструменте играете?

Александр. Ни на каком.

Иванов: Тогда не тревожьтесь. Расскажите лучше о своем детстве, о семье, о первой учительнице музыки. Как это все начиналось?

Речь Александра должна сопровождаться особым светом и музыкой – это сольная партия.

Александр. Однажды моего друга арестовали за хранение запрещенной книги и продержали в психбольницах полтора года. Мне это показалось странным. Потом, когда его выпустили, арестовали двух писателей, А и Б, которые опубликовали за границей какие-то рассказы, под псевдонимами. За это они, уже под своими настоящими именами, получили один пять, а другой семь лет принудительных трудовых лагерей. Мне это показалось совсем странным. Мой друг В пошел на демонстрацию, протестовать против ареста А и Б. Я его предупреждал, что это безумие, но он не послушался и снова угодил в психушку. Еще один человек, Г, написал кучу писем с описанием суда над А и Б и обсуждал этот суд со своими друзьями, Д, Е, Ж и З. Их всех арестовали. Тогда И, К, Л, М и еще один, пятый, человек стали протестовать против ареста Д, Е, Ж и З. Их тоже арестовали. На следующий день забрали и Г. Кстати, пятым был мой друг В, который на тот момент только вышел из психушки, куда его упекли за участие в демонстрации против ареста А и Б. Я и на этот раз его предупреждал, что протестовать против ареста Д, Е, Ж и З – чистое безумие. Он получил три года лагерей. Мне это показалось ну совсем несправедливым. Еще один человек, Н, составил книгу по материалам судов над В, И, К, Л и М и вместе с коллегами О, П, Р, С, Т присутствовал на суде над У, который написал воспоминания о своем лагерном сроке, за что получил еще год. На суде выяснилось, что советская армия в 1968 году пришла на помощь дружественной Чехословакии. На следующий день Н, О, П, Р, С и Т решили выйти на Красную площадь. Тут их всех арестовали и отправили – кого в лагерь, кого в психушку, кого в ссылку. Это было в семьдесят первом, после ареста А и Б прошло три года. Срок моего друга В истек одновременно со сроком писателя А. И тут он учудил. Выйдя на свободу, он начал всем рассказывать, что психически здоровых людей отправляют в сумасшедший дом за политику, за несогласие с режимом. Когда выпустили писателя Б, на моего друга В уже снова открыли дело. Его осудили за антисоветскую агитацию и клевету. Приговор – семь лет тюрьмы и лагерей, потом еще пять – ссылки. Видите, сколько вреда от этих писателей.

Тихо и постепенно снова начинает звучать музыкальная тема, исполняемая группой детей на ударных инструментах.

Они портят жизнь нормальным людям. Мое детство было самым обыкновенным. И подростком я был самым обычным. И работал на самой заурядной должности. И женился на простой девушке, которая тихо умерла при родах. Пока моему сыну не исполнилось семь лет, единственно примечательным в моем существовании был друг, которого то и дело арестовывали. А потом я тоже совершил безумство.

Ударные снова начинают играть кто в лес, кто по дрова. На этот раз смятение в их ряды вносит не треугольник, а малый барабан, в который кто-то немилосердно колотит. Потом удары внезапно смолкают, и свет падает на сидящего за партой САШУ. Рядом с ним стоит проколотый, искореженный барабан. Учительница неподвижно стоит рядом. Возможно, но не обязательно: фонограмма с записью шума на детской площадке.

Класс

Учительница. Вот, значит, как ты отвечаешь на мое доброе отношение? Наверно, твой отец тоже так начинал. Сначала – портил школьное имущество. Потом водил дружбу со всякими сомнительными личностями. Ну а потом начал писать письма, клеветать на Советскую власть. Сплошное вранье! Врал своим начальникам, партии, газетчикам… иностранцам…

Саша. Папа никогда не врет. Он меня ремнем выдрал, когда я раз соврал.

Учительница. Он врал! Бомбардировал своими наветами газету “Правда”! На что, интересно, он рассчитывал?

Свет над учительницей и Сашей гаснет, как только Александр начинает говорить.

Александр. Меня положили в Ленинградскую специальную психиатрическую больницу на Арсенальной улице, и я провел там тридцать месяцев, в том числе два месяца голодовки. Умереть тебе, конечно, позволят, но только анонимно. Если твое имя известно на Западе, твоя смерть им неудобна. Хлопот не оберешься. Ведь с прошлым, когда там тройки всякие или вовсе без суда и следствия, давно покончено. Россия – цивилизованная страна, тут “Лебединое озеро” танцуют лучше всех в мире и людей в космос запускают. Так что если вдруг кто-то вздумает свести себя в могилу голодовкой, неудобно получится, неловко. Через пару недель голодовки ко мне привели сына, чтобы он уговорил меня начать есть. Но он, хотя ему было тогда девять лет, не очень понимал, что сказать.

Саша (говорит из класса, не обращаясь к Александру впрямую). Пришло письмо, из-за границы. Там вырезка из газеты с нашей фотографией.

Александр. А что там написано?

Саша. Не знаю. Там все по-английски.

Александр. Как в школе дела?

Саша. Нормально. Геометрию начали учить. Ничего не понимаю.

Александр. Как бабушка?

Саша. Хорошо. От тебя пахнет, как от Ольги, когда она ногти красит.

Александр. Что еще за Ольга?

Саша. Она теперь живет в твоей комнате. Пока тебя нет.

Александр. Ясно. Хорошо.

Саша. Тебя тут ногти заставляют красить?

Диалог на этом заканчивается. Снова – соло Александра.

Александр. Если человек долго не ест, от него начинает пахнуть ацетоном, это такая жидкость для снятия лака. Когда запасы протеина и углеводов в организме иссякают, начинается метаболизация жиров, а ацетон – побочный продукт этого процесса. Так что можно сказать и наоборот: от девушки, стирающей лак с ногтей, пахнет голодовкой. Через два месяца можно было запросто снимать лак моей мочой. Поэтому они снова привели ко мне Сашу. Он меня как увидел – вообще не смог говорить.

Саша (кричит). Папочка!

Александр. Тогда они сдались. А когда я немного оправился, меня перевели сюда. Это значит, что меня решили отпустить. Попасть с Арсенальной в обычную горбольницу намного труднее, чем из горбольницы на улицу. Но у них на все свои правила. Все – как положено, все – как подобает. На это уйдет еще сколько-то времени, но это уже ерунда. Я пока почитаю “Войну и мир”. Все будет хорошо.

Оркестр.

Класс

Эта сцена происходит в музыкальном обрамлении, и завершает ее соло Врача на скрипке, которое постепенно переходит в следующую сцену.

Саша. Треугольник – это кратчайшее расстояние между тремя точками.

Учительница. Что за бред?

Саша. Круг – это самое большое расстояние до одной и той же точки.

Учительница. Саша!

Саша. Плоская фигура, ограниченная высокими стенами, – это тюрьма, а не больница.

Учительница. Тише!

Саша. Мне все равно! Он ничем не болел дома! Никогда!

Музыка.

Учительница. Не плачь.

Музыка.

Все будет хорошо.

Музыка переходит в соло на скрипке. Освещение в классе гаснет.

Кабинет

Врач один, исполняет соло на скрипке. Звуки скрипки смолкают.

Врач. Войдите.

Александр входит в круг прожектора, где уже находится Врач.

Врач. Здравствуйте. Присаживайтесь. Вы играете на каком-нибудь инструменте?

Александр (ошеломленно). Вы – здешний пациент?

Врач (жизнерадостно). Нет, я врач. Это вы – пациент. Мы тут все-таки стараемся не путать врачей с пациентами, хотя говорят, что в более продвинутых психиатрических заведениях разница между врачами и пациентами небесспорна. (Аккуратно укладывает скрипку в футляр и назидательно продолжает.) Если бы все в мире играли на скрипке, я бы давно лишился работы.

Александр. Психиатра?

Врач. Скрипача. Зато психбольницы были бы переполнены. Вы просто ничего не знаете о музыкантах. Добро пожаловать в Третью психиатрическую городскую больницу. Чем страдаете?

Александр. У меня есть жалоба.

Врач (открывает медицинскую карту). Да-да, вижу. Патологические изменения личности с параноидальными маниями.

Александр. Нет-нет, я совершенно здоров.

Врач (закрывая карту). Вот видите.

Александр. Я хочу пожаловаться на соседа по камере.

Врач. По палате.

Александр. Он считает, что у него есть оркестр.

Врач. Да-да, у него проблемы с самоидентификацией. Я позабыл его фамилию.

Александр. Он ведет себя агрессивно.

Врач. Он на вас тоже жалуется. Похоже, вы позволяете себе кашлять, когда оркестр играет диминуэндо.

Александр. Вы можете чем-то помочь?

Врач. Конечно. (Достает из ящика красную пачку с таблетками.) Сосите по одной каждые четыре часа.

Александр. Но он совершенно безумен.

Врач. Разумеется. Вы что, тоже носитесь с этой бредовой идеей? Считаете, что в психушках сидят только нормальные, а по улицам ходят только сумасшедшие? Так это все писатели придумали, люди с буйным воображением. И этим авторам у нас самое место. Уверяю вас, все это глупые россказни. Если основываться на статистике, нормальные все-таки снаружи, а сумасшедшие все-таки тут, внутри. Вы, к примеру, внутри. Именно потому, что вас преследует маниакальная идея о том, что в психбольницах лежат здоровые люди.

Александр. Но ведь я сам нахожусь в психбольнице.

Врач. Вот и я о том же. Если вы не готовы обсудить свой случай с позиций здравого смысла, мы с вами еще долго будем ходить по кругу или топтаться на месте. Кстати, вы сказали, что не играете ни на каком инструменте?

Александр. Нет. Можно мне в другую камеру? В одиночку?

Врач. “Нет” – не играете? Или “нет” – не сказали? Послушайте, давайте поставим точки над И. Вы находитесь в городской психиатрической больнице, это обычная больница, она находится в ведении Министерства здравоохранения, и у нас тут палаты, а не камеры. Камеры – в тюрьмах и, возможно, в Особых психиатрических больницах, подведомственных Министерству внутренних дел. В камерах сидят заключенные, они представляют опасность для общества. Еще в камерах сидят опасные для общества пациенты…

Александр. Можно перевести меня в отдельную палату?

Врач. Боюсь, что нет. Полковник… ээ… доктор Розинский, которому передали ваше дело, сам выбирал для вас соседа по камере… вернее, по палате.

Александр. Но он может меня убить.

Врач. Будем исходить из того, что Розинский лучше знает, что для вас полезно. Хотя, по-моему, вам нужен психиатр.

Александр. Вы хотите сказать, что ваш Розинский – не доктор?

Врач. Разумеется, доктор, хотя он готов служить родине в любом качестве. Впрочем, специального образования в области психиатрии у него нет.

Александр. А в какой есть?

Врач. В семантике. Он доктор филологических наук, хотя одному богу известно, что это за науки такие. Но говорят, что он гений.

Александр (гневно). Я отказываюсь с ним встречаться.

Врач. А встречаться, может, и не понадобится. Думаю, вам лучше всего просто пойти домой. В четверг, например. Вас устроит?

Александр. В четверг?

Врач. Чем плох четверг? По средам у нас Комиссия. Так что давайте-ка к вечеру вторника полностью излечим вас от вашей вялотекущей шизофрении, желательно до семи вечера, потому что у меня концерт. (Достает большую синюю пачку таблеток.) Будете принимать раз в четыре часа.

Александр. Что это за лекарство?

Врач. Мягкое слабительное.

Александр. От шизофрении?

Врач. Обыватели зачастую не сознают, что медицина двигается вперед семимильными шагами.

Александр. Понятно. Что ж, почитаю “Войну и мир” в другой раз.

Врач. Да уж. Кстати, когда будете общаться с Комиссией, придержите язык. Постарайтесь ничем их не смутить. “Войну и мир” не упоминайте, разве что сами спросят. Я бы на вашем месте ограничился двумя ответами – “да” и “нет”. “Да” – если спросят, согласны ли вы, что страдаете психическим заболеванием. “Нет” – если спросят, намерены ли вы и дальше лгать и клеветать. Еще допустимы ответы “конечно” и “простите”. “Конечно” – если спросят, удовлетворило ли вас полученное лечение. “Простите” – если спросят, что вы думаете о жизни в целом. Ну, не расслышали вы вопрос – и дело с концом.

Александр. Я никаким психическим заболеванием никогда не страдал, а лечение мое было варварским.

Врач. Воистину, глупость неизлечима. Поймите, я должен продемонстрировать, что я вас лечил. Вы должны отказаться от своих идей и выразить благодарность за лечение. Нам надо действовать сообща.

Александр. Кагэбэшники выломали дверь, ворвались ко мне в дом. Они напугали моего сына и тещу. Мое сумасшествие заключалось в том, что я писал письма в защиту друга, которого посадили в тюрьму. До этого моего друга дважды отправляли в сумасшедший дом за политические взгляды, а потом его арестовали, когда он рассказал, что психически здоровых людей сажают в психушки. На этот раз его посадили в тюрьму, поскольку он не был сумасшедшим. Я стал об этом писать – и меня самого отправили в психушку. Кстати, насчет Арсенальной вы правы, у них там не палаты, а камеры. Окна зарешечены, в дверях – глазки, свет горит и днем и ночью. Короче, все как в тюрьме, с надзирателями, блатными, шестерками, только режим строже. Медбратьями там работают зэки, осужденные за кражу и тяжкие уголовные преступления, они бьют и унижают пациентов, забирают у них еду, а врачи их покрывают. Почти у всех врачей под халатами форма офицеров КГБ. Для политзаключенных лечение и наказание связаны напрямую. Мне кололи аминазин, сульфазин, трифтазин, галоперидол и инсулин. Результат: отеки, судороги, головные боли, ознобы, жар, утрата многих функций, в том числе способности читать, спать, сидеть, стоять и застегивать штаны. Все эти меры не подействовали, и тогда меня, голого, стали привязывать к кровати кусками мокрой ткани. Ткань высыхала, стягивала тело все плотнее, и в конце концов я терял сознание. Это продолжалось десять дней подряд. Но я не выказал никаких признаков раскаяния.

После этого я объявил голодовку. Когда стало понятно, что я готов умереть, у них сдали нервы. И теперь вы полагаете, что я выползу отсюда на коленях, смиренно благодаря их за успешное излечение от моих маниакальных заблуждений? Ну уж нет. Они проиграли. И им придется с этим смириться. Они, похоже, забыли, что тоже смертны. Возможно, проигрыш – их первая встреча с тем судом.

Врач (взяв в руки скрипку). А за сына вы не боитесь? Он того и гляди превратится в малолетнего преступника. (Перебирает струны.) Он хороший мальчик. Он заслужил иметь отца. (Снова перебирает струны.)

Класс

Учительница. Теперь совсем другие времена, не то, что в тридцатые или в конце сороковых. Когда я училась в школе, были ужасные перегибы. Обвинения, которые сейчас выдвинуты против твоего отца, часто предъявлялись ни в чем неповинным людям. Теперь все иначе. Конституция гарантирует гражданам свободу совести, свободу печати, свободу слова, собраний, вероисповедания и много других свобод. Советская конституция всегда была самой либеральной в мире – начиная с самой первой, которую написали сразу после революции.

Саша. Кто написал?

Учительница. Автор первой конституции – Николай Бухарин.

Саша. Мы можем спросить Николая Бухарина про папу? Про его свободу?

Учительница. К сожалению, Бухарина расстреляли вскоре после принятия конституции. В те времена все обстояло иначе. Ужасные были времена.

Камера

Александр только что начал читать “Войну и мир”, Иванов заглядывает ему через плечо.

Иванов. “Ну, князь, Генуя и Лукка – поместья фамилии Бонапарте”.

Александр нервничает, Иванов истерически хохочет, но продолжает читать.

“Если вы мне не скажете, что у нас война, если вы еще позволите себе защищать все гадости…”

Александр подскакивает и захлопывает книгу. Оркестр играет несколько тактов из торжественной увертюры Чайковского “1812 год”. Иванов хватает Александра за плечо. Тревожный момент, может последовать удар, драка. Затем Иванов целует Александра в обе щеки.

Смелей, дружище. У каждого из моих оркестрантов есть дирижерская палочка. Плох тот солдат, который не хочет стать генералом. Придет и твой черед.

Кабинет

Врач. Войдите.

В кабинет входит Александр.

Ваше поведение весьма тревожно. Я начинаю думать, что у вас не все в порядке с психикой. Это помимо того, что вы страдаете вялотекущей шизофренией параноидального типа. Я начинаю сомневаться, может ли обычная горбольница справиться с вашими симптомами.

Александр. У меня нет симптомов, у меня есть мнение.

Врач. Ваши мнения – и есть ваши симптомы. Вы больны инакомыслием. Ваш тип шизофрении не предполагает таких изменений в психике, которые будут заметны для окружающих. Ваш случай весьма похож на случай генерала Петра Григоренко. Ведущие психиатры Института имени Сербского в Москве написали в его медицинском заключении, что его внешне адекватное поведение и формально связные высказывания на самом деле свидетельствуют о необратимых патологических изменениях личности. Понимаете? Я не могу вам помочь. Кроме того, у вас изо рта пахнет авиационным клеем или чем-то таким… что вы ели?

Александр. Ничего.

Врач. И это еще один неприятный момент. У нас тут прежде никто голодовок не устраивал. Вернее, был один случай, но тогда пациент протестовал против больничной пищи, и это психологически оправданно и возымело действие – не на пищу, нет, а на моральный облик всех пациентов. (Пауза.) Вы можете сами выбрать себе лекарства. Вы даже можете их не принимать. Просто говорите, что принимали. (Пауза.) Чего вы, собственно, добиваетесь?

Александр (ровным голосом, каким обычно стихов не читают).

Ностальгирую по добрым старым жутким временам,

Приговор был всем понятен: десять – мне, пятнадцать – вам,

Слово лишнее сказали, покривились невпопад –

Мы – в Сибири, в Магадане, нам уж нет пути назад.

Кто без права переписки, кто с кайлом – в Архипелаг,

Нас в психушки не сажали, по вагонам – и в ГУЛАГ.

Врач. Замолчите! Господи, и долго вы можете так рифмовать?

Александр. На Арсенальной мне не разрешали иметь ни бумагу, ни ручку – по медицинским показаниям. Когда хочешь что-нибудь запомнить, рифмовка очень помогает.

Врач. Потрясающе. Я было подумал, что открыл новую форму психического расстройства. Мне улыбнулось бессмертие. Улыбнулось, подмигнуло и сделало ручкой.

Александр. Ваше имя, возможно, еще войдет в историю.

Врач. Вы о чем это? Это не я! У меня приказ. Послушайте, если вы согласитесь поесть, я разрешу вам свидание с сыном.

Александр. Я не хочу, чтобы он сюда приходил.

Врач. Если вы ничего не будете есть, я пошлю за вашим сыном. (Пауза.) Нельзя быть таким упрямым.

Александр поднимается, хочет уйти. Пауза.

Таблетки хоть чуточку помогли?

Александр. Не знаю.

Врач. Вы полагаете, что психически здоровых людей отправляют в сумасшедший дом?

Александр. Да.

Врач. Таблетки не помогли.

Александр. Я отдал их Иванову. Его фамилия тоже Иванов.

Врач. Именно. Именно поэтому полковник… эээ… доктор Розинский настаивал, чтобы вы были в одной камере, то есть, в одной палате.

Александр. Потому что мы однофамильцы?

Врач. Этот человек – гений. Обыватели зачастую не сознают, что медицина двигается вперед семимиль

Александр. Я сознаю. Я отдавал мои таблетки Иванову. Ему как раз было нужно слабительное.

Александр выходит.

Врач. Следующий.

Тут же, почти столкнувшись с выходящим Александром, входит преобразившийся Иванов с треугольником в руках. Он горд и одновременно подобострастен.

Врач. Здравствуйте, Иванов. Ну что, помогли таблеточки?

Иванов (ударяет в треугольник). У меня нет оркестра.

Тишина. Иванов, подняв палец, сигнализирует об этой тишине. Снова ударяет в треугольник.

Врач (внезапно). Какой сегодня день недели?

Иванов. У меня никогда не было оркестра.

Тишина. Врач, однако, чем-то озабочен и упускает всю значительность происходящего.

Врач. Так какой сегодня день? Вторник?

Иванов ударяет в треугольник.

Иванов. Мне не нужен оркестр.

Тишина.

Врач (в ужасе). Который час? Я же опоздаю! Оркестр ждать не будет!

Врач хватает футляр со скрипкой и направляется к выходу. Иванов ударяет в треугольник.

Иванов. Нет никакого оркестра!

Врач (выходя). Ну, разумеется, есть. Чертов оркестр!

Оркестр подает голос. Один аккорд.

Иванов слышит его и сникает. Еще аккорды. Врач уже ушел.

Иванов (потрясенно). У меня есть оркестр.

Музыка.

У меня всегда был оркестр.

Музыка.

Я всегда знал, что у меня есть оркестр.

Музыка. Александр сидит на своей койке в камере. Иванов садится на стул Врача в кабинете. Врач садится в оркестр, в группу скрипачей. Саша направляется к Иванову. Музыка играет долго, потом смолкает.

Иванов. Войдите.

Саша. Александр Иванов.

Иванов. Совершенно верно. А ты кто?

Саша. Александр Иванов.

Иванов. Мальчишка – идиот.

Саша. Мне велели прийти. Это насчет моего папы?

Иванов. Как его зовут?

Саша. Александр Иванов.

Иванов. Это не больница, а сумасшедший дом.

Саша. Я знаю. Вы доктор?

Иванов. Иванов?! Ну конечно! Тяжелый случай.

Саша. Что с ним, доктор?

Иванов. Медведь на ухо наступил. У тебя-то как с музыкой?

Саша. Никак.

Иванов. На чем играешь?

Саша. На треугольнике. Так меня из-за этого вызвали?

Иванов. Из-за чего же еще?

Саша. Из-за барабана?

Иванов. Ты о чем?

Саша. Не оставляйте меня тут. Я вернусь в оркестр.

Иванов. Можешь играть в моем.

Саша. Но я ничего не умею играть, чесслово.

Иванов. Ну, в треугольник-то бить – невелика музыка. Все мы конгруэнтны треугольнику. Это первая аксиома Эвклида, великого древнегреческого музыканта.

Саша. Да. Ясно.

Иванов. Вторая аксиома звучит так: на треугольнике легче играть больному человеку, чем здоровому верблюду. Из этого следует третья аксиома: верблюд умеет играть на треугольнике. И, наконец, главный вывод Эвклида: на треугольнике сыграет кто угодно, даже очень-очень больной.

Саша. Понятно, все понятно… (Плачет.) Пожалуйста, посадите меня вместе с папой.

Иванов (безумствует). Пять постулатов Эвклида! Треугольник плюс бас – уже ансамбль, дуэт. Два треугольника вместе с этим басом составляют трио.

Саша. Вы доктор?

Иванов. Самое длинное расстояние между двумя точками – это тромбон.

Саша. Вы не доктор.

Иванов. Струна имеет длину, но не имеет точки.

Саша (кричит). Папа!

Иванов. Как формулируется золотое правило?

Саша. Папа!

Иванов (кричит). Линия – это черта, и ее надо подвести. Подо всем.

Саша выскакивает из-под прожектора, который освещает Иванова, и убегает на возвышение, где сидит оркестр. Следующие четыре реплики Саша поет, останавливаясь возле разных оркестрантов. Вся эта сцена идет под музыку.)

Саша (поет). Папа, куда они тебя засадили?

Стишки Александр произносит быстро и ритмично.

Александр.    Милый Саша, не грусти.

            Выбор прост: себя спасти

            Или дать тебе расти,

            Чтобы веру обрести

            В то, что честь всегда в чести.

            Ты за все меня прости.

Саша (поет). Папа, папа! Не упрямься. И все будет хорошо.

Александр.    Все их якобы “права” –

            Знать, что правда – трын-трава,

            Совесть пустят на дрова,

            Перемножат дважды два,

            А получат три иль пять…

            Ты учись, сынок, считать.

Саша. Папа, папа! Не упрямься. И все будет хорошо.

Александр.    Я готовлюсь умирать,

            Но не стоит унывать.

            Ты нас в памяти храни,

            Фото мамы береги.

            Будь отважен, мой сынок.

            Правда есть. Всему свой срок.

Саша. Папа, папа! Не упрямься. Ты тоже будь отважен. Наври им что-нибудь!

Камера

Саша (уже не поет). Наври им. Скажи, что они тебя вылечили. Скажи им спасибо.

Александр. Так делать нельзя. Неправильно.

Саша. Но ведь они сами злые! Значит, их можно обманывать.

Александр. Если их обманывать, это поможет им и дальше быть злыми. Это заставит всех думать, что они вовсе не злые.

Саша. Неважно, пусть думают. Я хочу, чтобы ты вернулся домой.

Александр. А другие папы? И мамы?

Саша (кричит). Ты тоже злой! Нельзя себя убивать! (Убегает.)

Врач перемещается из оркестра в класс.

Врач. Иванов!

Александр.    Милый Саша Иванов,

                                    Сын любимый…

                                                            Будь здоров.

Врач. Иванов!

Иванов перемещается в камеру.

Иванов!

Саша двигается в направлении класса.

Александр (опять скороговоркой).

Верен будь себе всегда.

Дважды два – не двадцать два.

Лишь четыре тут ответ.

И других ответов нет.

Делать нечего, прощай.

Добрым словом поминай.

Класс

Саша входит в класс. Врач уже там. Учительница по-прежнему возле парты.

Учительница. Ну как, Саша, ты его уговорил?

Саша. Он умрет.

Врач. Я не имею права дать ему умереть.

Саша. Тогда отпустите его.

Врач. Я не имею права его отпустить, пока он не признает, что его вылечили.

Саша. Значит, он умрет.

Врач. Он скорее умрет, чем признает, что его вылечили? Ненормальный. Так нельзя.

Саша. Так отпустите его!

Врач. Я не имею права. Это логический тупик. Ты сказал ему, чтобы он не упрямился?

Саша. Это вы не должны упрямиться. Иначе вы от папы не избавитесь.

Врач. Что же я скажу полковнику? Он конечно гений, но эту стену и ему не пробить.

Звуки органа. Появление Полковника должно быть максимально внушительным. Он входит в сопровождении органной музыки. Врач направляется ему навстречу. Полковник его игнорирует. Он останавливается перед Александром и Ивановым. Говорить он начинает, когда смолкают звуки органа.

Камера

Полковник. Иванов!

Александр и Иванов встают.

 ( Обращается к Иванову). Александр Иванов?

Иванов. Да.

Полковник. Вы верите, что психически здоровых людей сажают в психиатрические лечебницы?

Врач. Простите, доктор Ро

Полковник. Заткнитесь. (Иванову.) Ну, как по-вашему, может советский врач упечь здорового человека в сумасшедший дом?

Иванов (озадаченно). Не думаю. А почему вы спрашиваете?

Полковник (деловито). Вот и славно. Как вы себя чувствуете?

Иванов. Хорошо. Отлично настроен, ничем не расстроен.

Полковник. Вот и славно. (Поворачивается к Александру.) Александр Иванов?

Александр. Да.

Полковник. У вас есть оркестр?

Иванов открывает было рот.

 ( Иванову.) Заткнитесь. (Александру.) Ну? Отвечайте.

Александр. Нет.

Полковник. Вы слышите какую-нибудь музыку?

Александр. Нет.

Полковник. Как вы себя чувствуете?

Александр. Нормально.

Полковник. Обычно говорят “нормально, спасибо”.

Александр. Нормально, спасибо.

Полковник (Врачу). Эти люди абсолютно здоровы. Обоих выписать, сегодня же.

Врач. Так точно, товарищ полковник… эээ… доктор Ро

Уход Полковника почти так же внушителен, как его появление, тоже под звуки органа. Но на этот раз оркестр играет вместе с органом – приближается финал.

Учительница поднимается в оркестр.

Врач подсаживается к скрипачам, достает свой инструмент и начинает играть.

Иванов берет треугольник, встает в группу ударников и тоже начинает играть.

Саша выходит на авансцену по центру, перед оркестровым возвышением – так надо сделать в том случае, если к органу, занимающему заднюю часть сцены, ведет уходящий чуть вверх и перерезающий оркестр центральный проход.

Александр и Саша двигаются по этому проходу, Саша бежит чуть впереди.

Наверху он поворачивается и поет – мелодия прежняя.

Саша (поет). Папа, не сходи с ума! И все будет хорошо!

Александр. Саша…

Саша (поет). Все может кончиться хорошо!

Музыка.


# © Tom Stoppard 1978

© ОльгаВаршавер. Перевод, 2012

[1] В оригинале пьеса называется “Every Good Boy Deserves Favour”, что буквально означает “Каждый хороший мальчик заслуживает поощрения”. Однако любой англоязычный музыкант понимает эту фразу совершенно иначе – это мнемонический прием для запоминания нот на нотном стане. Примерно так же мы запоминаем цвета радуги с помощью фразы “Каждый охотник желает знать, где сидит фазан”. В русском языке подобная фраза у музыкантов, конечно, тоже существует: “МИгрировала СОЛЬ на СИцилию РЕгистрировать ФАмилию”. Но с таким названием потерялся бы социальнополитический подтекст, также заложенный автором в оригинальном названии. Поэтому по-русски пьеса называется “До-ре-ми-фа-соль-ля-си-Ты-свободы-попроси”. (Здесь и далее – прим. перев.)

[2] Index on Censorship, т. 4, № 2, издание некоммерческой компании “Writers and Scholars International” (“Писатели и ученые мира”).

http://magazines.russ.ru/inostran/2012/12/s12.html

Posted in დრამატურგია | Tagged | Leave a comment

Артур Шницлер: “Любовный хоровод”

Артур Шницлер

Любовный хоровод

Перевод с немецкого Юрия Архипова

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ДЕВКА
СОЛДАТ
ГОРНИЧНАЯ
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН
МОЛОДАЯ ДАМА
СУПРУГ
ГИЗЕТКА
ПОЭТ
АКТРИСА
ГРАФ

I. ДЕВКА И СОЛДАТ.

Поздний вечер. У моста через Дунай возле парка. ჩолдат, насвистывая, возвращается восвояси.
ДЕВКА. Поди-ка сюда, херувимчик.
Солдат поворачивается на голос, но продолжает путь.
Не желаешь прогуляться со мной?
СОЛДАТ. А, стал быть, это я – херувимчик?
ДЕВКА. Знамо дело, кто ж еще. Ну, пошли, что ли, ко мне. Тут рядом.
СОЛДАТ. Некогда мне. В казарму надо!
ДЕВКА. Не убежит казарма. У меня-то, поди, получше.
СОЛДАТ (подходит поближе). Все может быть.
ДЕВКА. Тсс! Не услышал бы полицмен.
СОЛДАТ. Не смеши! Полицмен! Я и сам при оружии.
ДЕВКА. Ну, так пошли, что ли.
СОЛДАТ. Отстань, у меня нет денег.
ДЕВКА. Мне денег не надо.
СОЛДАТ (останавливается с ней под фонарем). Не надо денег? Кто ж ты тогда такая?
ДЕВКА. Мне платят штатские. А такие, как ты, могут и задаром.
СОЛДАТ. А, так это, стал быть, о тебе мне рассказывал Хубер.
ДЕВКА. Не знаю я никакого Хубера.
СОЛДАТ. Небось ты и есть. Забыла, что ли, в кафе он тебя снял, у речного вокзала.
ДЕВКА. Ну, кто меня там только не снимал, все не упомнишь…
СОЛДАТ. Ладно, пошли, только побыстрее.
ДЕВКА. Ишь ты — заторопился!
СОЛДАТ. А чего резину тянуть? В десять мне надо быть в части.
ДЕВКА. Давно служишь-то?
СОЛДАТ. Тебя не касаемо. Далеко до тебя?
ДЕВКА. Минут десять ходьбы.
СОЛДАТ. Не, для меня это, слишком. Ну-ка, чмокни сюда.
ДЕВКА (целует его). Вот уж люблю это дело, когда мне кто нравится.
СОЛДАТ. Мне-то что. Не пойду я с тобой – далеко.
ДЕВКА. Слышь, приходи тогда завтра под вечер.
СОЛДАТ. Лады. Давай адрес.
ДЕВКА. Да ведь обманешь, не придешь.
СОЛДАТ. Сказал – значит приду!
ДЕВКА. Слышь, если тебе до меня далеко, то, может, тут, а? (Показывает на Дунай.)
СОЛДАТ. То есть?
ДЕВКА. А чего – тут тихо… В такое-то время ни души.
СОЛДАТ. Не, не то.
ДЕВКА. Со мной везде – то. Ну, давай, а? Кто его знает, что там завтра, еще будем ли живы.
СОЛДАТ. Ну, давай – только по-быстрому!
ДЕВКА. Поосторожнее, тут темнотища. Поскользнешься – и очутишься в речке.
СОЛДАТ. Может, оно и к лучшему.
ДЕВКА. Тсс! Да подожди ты маленько, сейчас тут скамейка будет.
СОЛДАТ. А ты, видно, в курсе.
ДЕВКА. Вот такого бы, как ты, – да в любовники.
СОЛДАТ. Поди надорвалась бы с таким-то.
ДЕВКА. Как бы сам не надорвался.
СОЛДАТ. Не смеши…
ДЕВКА. Да тише ты. Бывает, что он и сюда заглядывает, полицмен-то. Даже не верится, что мы тут, почитай, в центре города, а?
СОЛДАТ. Сюда давай, сюда.
ДЕВКА. Да ты что, спятил, поскользнемся – и оба в воде.
СОЛДАТ (хватает ее). Ну, что ли…
ДЕВКА. Только держись покрепче.
СОЛДАТ. Не боись…
ДЕВКА. А все-таки на скамейке было бы лучше.
СОЛДАТ. Один шут. Ну, лезь, что ли…
ДЕВКА. Куда ты все спешишь…
СОЛДАТ. Сказано, в казарму – и так уж небось опоздал.
ДЕВКА. Слышь, тебя как зовут-то?
СОЛДАТ. А тебе зачем знать?
ДЕВКА. А меня – Леокадия.
СОЛДАТ. Гы, ну и имечко – сроду не слыхал.
ДЕВКА. Эй!
СОЛДАТ. Ну, чего тебе?
ДЕВКА. Дал бы хоть шестикрейцеровик – а то дворник не пустит!
СОЛДАТ. Гы! Нашла крайнего. Ну, проще давай! Леокадия…
ДЕВКА. У, паразит! Прощелыга! (Остается одна.)

II. СОЛДАТ И ГОРНИЧНАЯ

Венский парк Пратер. Воскресный вечер. На дорожке, ведущей от поляны с закусочными в темные аллеи; здесь еще слышна нестройная музыка, доносящаяся с поляны, в том числе “пятикрейцеровик “, популярная полька, исполняемая на духовых инструментах.
ГОРНИЧНАЯ. Вы мне скажете наконец, куда это вас так тянет.
Солдат глуповато и смущенно смеется.
Было так замечательно. Люблю танцевать.
Солдат внезапно обнимает ее за талию.
(Не сопротивляясь.) Но теперь-то мы не танцуем. Зачем же вы держите меня?
СОЛДАТ. Как звать-то? Кати?
ГОРНИЧНАЯ. У вас на уме одна Кати.
СОЛДАТ. А, знаю, знаю… Мария?
ГОРНИЧНАЯ. А тут, знаете ли, темно. Прямо страшно.
СОЛДАТ. Со мной не страшно. Мы, слава тебе, люди те еще!
ГОРНИЧНАЯ. Но куда мы идем? Тут же никого нет. Пойдемте назад, а? Страсть как темно!
СОЛДАТ (затягивается сигарой, так что кончик ее становится красным). Ничего, посветим! Гы-гы! Ах ты, милашка!
ГОРНИЧНАЯ. Ой, да что вы делаете? Если б я знала!
СОЛДАТ. Черт меня побери совсем, фрейлейн Мари, если сегодня у герра Свободы был хоть кто-нибудь пышнее вас.
ГОРНИЧНАЯ. А вы что, со всеми так пробовали?
СОЛДАТ. Ну, когда танцуешь-то — обращаешь внимание. На многое! Гы!
ГОРНИЧНАЯ. Но с этой кислорожей блондинкой  вы танцевали чаще,  чем со мной.
СОЛДАТ. А, это одна старая знакомая одного моего друга.
ГОРНИЧНАЯ. Этого капрала с закрученными усами?
СОЛДАТ. Да нет, того, в гражданском, что сидел сначала за моим столом — ну, хриплый такой.
ГОРНИЧНАЯ. А, знаю, знаю. Такой наглый.
СОЛДАТ. Он что — приставал к вам? Ну, я с ним разберусь. Было что?
ГОРНИЧНАЯ. Ко мне — нет, но я видела, как он себя ведет с другими.
СОЛДАТ. А скажите, фрейлейн Мари…
ГОРНИЧНАЯ. Вы меня обожжете своей сигарой.
СОЛДАТ. Пардон! Фрейлейн Мари, давайте будем на ты.
ГОРНИЧНАЯ. Мы еще не настолько знаем друг друга.
СОЛДАТ. А-а, сколько на свете людей, которые терпеть не могут друг друга, а сами на ты.
ГОРНИЧНАЯ. В другой раз, может… Ой, да что вы, господин Франц…
СОЛДАТ. А, запомнили мое имя?
ГОРНИЧНАЯ. Ну же, герр Франц…
СОЛДАТ. Говорите просто Франц, Мари.
ГОРНИЧНАЯ. Ну, не будьте нахалом. Тсс, вдруг кто увидит.
СОЛДАТ. Даже если кто сюда и забредет — тут в двух шагах ничего не видно.
ГОРНИЧНАЯ. Но, ради Бога, куда мы тут попадем?
СОЛДАТ. Вон, видите, — такая же парочка, как мы.
ГОРНИЧНАЯ. Где это? Ничего не вижу.
СОЛДАТ. Да вон же… Прямо перед нами.
ГОРНИЧНАЯ. Как это — такая же, как мы?
СОЛДАТ. Ну, я в том смысле… Тоже любезничают.
ГОРНИЧНАЯ. Ой, да осторожнее, что же это — я чуть не упала.
СОЛДАТ. А, вот и забор уже.
ГОРНИЧНАЯ. Да не наваливайтесь так, а то упаду.
СОЛДАТ. Тсс, не так громко.
ГОРНИЧНАЯ. Ой, да что же вы делаете-то? Я сейчас закричу…
СОЛДАТ. Тут кричи не кричи — никто не услышит.
ГОРНИЧНАЯ. Так пойдемте назад, туда, где люди.
СОЛДАТ. Да на кой нам люди, Мари… для этого дела, гы.
ГОРНИЧНАЯ. Да господин же Франц, умоляю вас, Бога ради, ой, да если б я знала… о!.. о!.. Ого!..
СОЛДАТ (блаженно). Ну, с Богом, еще разочек… Гы.
ГОРНИЧНАЯ. Я не вижу твоего лица.
СОЛДАТ (блаженно). Ну, с Богом, еще разочек… Гы.
ГОРНИЧНАЯ. Я не вижу твоего лица.
СОЛДАТ. Да на кой тебе лицо…
СОЛДАТ. Вы это, фрейлейн Мари, не лежите долго на земле.
ГОРНИЧНАЯ. Ну-ка, Франц, помоги мне.
СОЛДАТ. Давай, давай.
ГОРНИЧНАЯ. О господи, Франц.
СОЛДАТ. Ну что ты все заладила — Франц, Франц.
ГОРНИЧНАЯ. Ты плохой человек, Франц.
СОЛДАТ. Да уж. Погоди немного.
ГОРНИЧНАЯ. Ну, что теперь-то?
СОЛДАТ. Запалю только виргинскую — могу я себе позволить?
ГОРНИЧНАЯ. Ну и темнотища.
СОЛДАТ. Утром опять будет светло.
ГОРНИЧНАЯ. Ты хоть немного любишь меня, скажи?
СОЛДАТ. А ты что, разве этого не почувствовала, а, Фрейлейн Мари? Гы!
ГОРНИЧНАЯ. Да куда мы идем-то?
СОЛДАТ. Назад, куда ж еще.
ГОРНИЧНАЯ. Только не беги так, прошу тебя!
СОЛДАТ. Еще что? Не люблю шляться в темноте.
ГОРНИЧНАЯ. Скажи, Франц, ты меня любишь?
СОЛДАТ. Да я тебе только что сказал, что люблю!
ГОРНИЧНАЯ. Ну, поцелуй тогда!
СОЛДАТ (милостиво). Изволь. Во — опять музыку слышно.
ГОРНИЧНАЯ. А ты снова собрался танцевать?
СОЛДАТ. Ну! Почему бы и нет?
ГОРНИЧНАЯ. Мне пора домой, Франц. Меня уж ругают, поди, на чем свет стоит. Госпожа у меня такая… Ей бы только, чтоб все дома сидели.
СОЛДАТ. Ну, что ж теперь — ступай, коли так.
ГОРНИЧНАЯ. Я думала, вы проводите меня до дома, господин Франц.
СОЛДАТ. Чего, чего? До дома?
ГОРНИЧНАЯ. Знаете, одной возвращаться такая тоска.
СОЛДАТ. Где вы хоть живете-то?
ГОРНИЧНАЯ. Да тут недалеко — на Фаянсовой.
СОЛДАТ. Да? Вообще-то нам по пути тогда. Но мне еще рано… Сегодня времени у меня навалом, аж до двенадцати могу не возвра-щаться в казарму. Так что пойду еще потанцую.
ГОРНИЧНАЯ. Понятно, теперь очередь этой блондинки с кислой рожей!
СОЛДАТ. Гы! Ну, рожа-то у нее не такая уж и кислая.
ГОРНИЧНАЯ. Господи, ну, какие же вы все мужчины… Ни одной, небось, не пропускаете, а?
СОЛДАТ. Не, это было бы слишком!
ГОРНИЧНАЯ. Ну хоть не сегодня, Франц, прошу вас… Сегодня пусть будет мой день…
СОЛДАТ. Ну, ладно, ладно. Но потанцевать-то еще можно.
ГОРНИЧНАЯ. Я сегодня ни с кем больше танцевать не буду!
СОЛДАТ. А вот и он… Ну, Свобода! Быстро мы добрались. И все эту играют… (Напевает.) Тара-рада, тара-рада… В общем так: подождешь меня — провожу, а нет — поке-дова…
ГОРНИЧНАЯ. Подожду.
Входят на танцплощадку.
СОЛДАТ. Вы это, фрейлейн Мари, закажите себе пива. (Блондинке, как раз проплывающей мимо в танце с каким-то парнем, очень галантно.) Смею просить вас, фрейлейн?..

III. ГОРНИЧНАЯ И МОЛОДОЙ ГОСПОДИН.

Лето, жаркий послеполуденный час. Родители уже на даче. У кухарки выходной. ГОРНИЧНАЯ на кухне пишет письмо солдату, своему возлюбленному. Раздается звонок из комнаты молодого господина. Она встает и идет в комнату молодого господина. Молодой гос¬подин лежит на диване, курит и читает французский роман.
ГОРНИЧНАЯ. Что вам угодно, господин?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ах да, Мари, верно, ведь я звонил, да… Что же я бишь хотел? Ах да, опустите шторы, Мари… Все-таки будет попрохладнее, с опущенными… вот…
Горничная подходит к окну и опускает шторы.
(Снова читает, потом.) Вы что делаете, Мари? Ах да. Но теперь мне ничего не видно — читать невозможно.
ГОРНИЧНАЯ. Господин всегда такие прилежные.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (благородно пропускает комплимент  мимо ушей).  Ну, пусть так, хорошо.
Мария уходит. Молодой господин пытается снова читать; роняет книгу, опять звонит. Входит Горничная.
Да, Мари… Что я хотел сказать… Ах да, есть в доме коньяк?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. А у кого же ключ?
ГОРНИЧНАЯ. Ключ у Лины.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Кто это — Лина?
ГОРНИЧНАЯ. Кухарка, господин Альфред.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ну, так скажите ей, этой Лине.
ГОРНИЧНАЯ. У Лины выходной сегодня.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ах, так…
ГОРНИЧНАЯ. Может, принести господину из кафе?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ах, нет. Не надо коньяка.  И без того жарко. Знаете, Мари, принесите мне лучше стакан воды. Да, Мари, только спустите воду, чтобы была холодная.
Горничная уходит. Молодой господин провожает ее взглядом, в дверях Горничная оборачивается, Молодой господин смотрит мимо нее. Горничная открывает кран, спускает воду. Тем временем она заходит в свою каморку, моет руки, поправляет перед зеркалом свою наколку. Потом приносит Молодому господину стакан воды. Подходит с ним к дивану. Он приподнимается на диване, она подает ему стакан, их пальцы соприкасаются.
Да, спасибо. Так, ну что же вы, будьте же внимательнее,  поставьте стакан снова на поднос… (Опять ложится и вытягивается на диване.) Который час?
ГОРНИЧНАЯ. Пять часов, господин.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ага, пять. И то ладно.
Горничная уходит, в дверях она оборачивается, замечает, что Молодой господин провожает ее взглядом, и улыбается. Молодой господин лежит какое-то время на диване, потом вдруг встает. Подходит к двери, возвращается к дивану, снова ложится. Пытается читать. Через несколько минут снова звонит. Горнич¬ная появляется, не скрывая улыбки.
Да, Мари, что я хотел вас спросить. Доктор Шюллер не заходил сегодня?
ГОРНИЧНАЯ. Нет, сегодня никого не было.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Как странно… Точно не заходил? Вы вообще-то знаете доктора Шюллера?
ГОРНИЧНАЯ. Конечно. Высокий такой, с черной бородой.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Верно. Может, все-таки заходил?
ГОРНИЧНАЯ. Нет, не заходил.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (решительно). Подойдите сюда, Мари.
ГОРНИЧНАЯ (подходит чуть ближе). Да, что вам угодно?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ближе… Вот так… да, я только подумал…
ГОРНИЧНАЯ. Что вы подумали?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Подумал… подумал… Ах да — насчет вашей блузки… Что это за фасон… Ну, подойдите же поближе. Ведь я не кусаюсь.
ГОРНИЧНАЯ (приближаясь). А что такое с моей блузкой? Вам не нравится?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (трогает блузку, привлекая к себе Горничную). Голубая? Очень приятный голубой цвет. (Просто.) Вы хорошо одеваетесь, Мари.
ГОРНИЧНАЯ. Но, господин…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Да, а в чем дело?.. (Расстегивая ее блузку, деловито.) У вас красивая белая кожа, Мари.
ГОРНИЧНАЯ. Господин мне льстят.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (целует ее в грудь). Так ведь не больно?
ГОРНИЧНАЯ. О нет.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Вы вздыхаете? Почему вы вздыхаете?
ГОРНИЧНАЯ. О, господин Альфред…
МОЛОДЙ ГОСПОДИН. И какие у вас чудесные пантофли…
ГОРНИЧНАЯ. Но господин… если вдруг позвонят…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Кто это вдруг позвонит?
ГОРНИЧНАЯ. Кроме того… еще так светло…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Меня вы можете не стесняться. Да и кого вам стесняться — при такой красоте. Нет, право, Мари, вы просто… Знаете, даже волосы ваши пахнут так чудесно…
ГОРНИЧНАЯ. Но господин Альфред же…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ну, чего там чиниться, Мари… Я ведь уже видел вас в другом виде. Вернулся на днях домой ночью, пошел за водой, а дверь в вашу комнату стояла открытой, ну и…
ГОРНИЧНАЯ (прячет лицо). О господи, вот уж не думала, что господин Альфред способны на такое.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Да, и я много чего увидел — тут… тут… и тут…
ГОРНИЧНАЯ. Но господин Альфред!
МОЛОДОЙ ГОСОПДИН. Давай, ну, иди же… вот так…
ГОРНИЧНАЯ. Но если вдруг кто-нибудь позвонит…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Да ладно, перестаньте… Не откроем — и все…

Раздается звонок.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Черт побери… И какой поднял шум… Наверное, давно зво¬нит, да мы ничего не слышали…
ГОРНИЧНАЯ. О, я все время прислушивалась.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ну так пойдите хоть посмотрите — через замочную скважину.
ГОРНИЧНАЯ. Господин Альфред… нет, какой же вы все-таки… нехороший…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Прошу вас — взгляните…
Горничная уходит. Молодой господин быстро поднимает шторы.
ГОРНИЧНАЯ (снова появляется). Уже ушел. Никого нет. Может, это и был доктор Шюллер…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (с досадой). Что уж теперь. (Отстраняясь от горничной, которая подходит к нему.) Да, вот что, Мари. Схожу-ка я в кафе.
ГОРИНЧНАЯ (с нежностью). Как, уже, господин Альфред?..
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (строго). Пойду, да. Если зайдет доктор Шюллер…
ГОРНИЧНАЯ. Сегодня-то он больше не зайдет.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (еще строже). Если зайдет доктор Шюллер, то… то я в кафе.
Уходит в другую комнату.
Горничная берет со столика одну из сигар, вставляет ее в рот и уходит.

IV. МОЛОДОЙ ГОСПОДИН И МОЛОДАЯ ДАМА

Вечер. С банальной элегантностью меблированный салон в одном из домов в центре города.
Только что войдя, Молодой господин, не снимая шляпы и пальто, зажигает свечи. Затем открывает дверь в соседнюю комнату и заглядывает туда. От свечей в салоне по паркету протягивается световая дорожка к высокой кровати, стоящей в смежной комнате у противоположной стены. С другой стороны от камина в углу спальни на полог кровати падает красноватый отблеск. Молодой господин входит в спальню, берет с трюмо флакон спрея и наводит на одеяло тонкую струю фиалкового одеколона. Потом он обходит с флаконом обе комнаты и, непрерывно надавливая на него, распространяет запах повсюду. Затем снимает шляпу и пальто, садится в кресло, обтянутое синим бархатом, зажигает сигарету и курит. Через некоторое время он встает, чтобы удостовериться, что зеленые шторы плотно задернуты. Внезапно он снова направляется в спальню, открывает ящик ночного столика, шарит в нем рукой и вынимает черепаховую заколку. Озирается в поисках места, куда бы ее спрятать, и в конце концов кладет в карман пальто. Потом открывает шкаф, который стоит в салоне, достает серебряный поднос с бутылкой коньяка и двумя ликерными рюмками, ставит все это на стол. Снова подходит к своему пальто, из которого на сей раз достает какой-то белый пакетик. Вскрывает его и кладет на поднос рядом с коньяком. Снова подходит к шкафу, вынимает из него две мелкие тарелки и приборы. Вынимает из маленького пакетика глазированный каштан и съедает его. Потом наливает себе рюмку коньяка и залпом выпивает. Смотрит на часы. Прохаживается по комнате взад и вперед. Останавливается на какое-то время перед большим настенным зеркалом, поправляет волосы и усики карманной расческой. Выходит затем в переднюю и прислушивается. Тишина. Потом звонок. Молодой господин, встрепенувшись было, усаживается в кресло и встает лишь после того, как открывается дверь и входит Моло¬дая дама, лицо которой укрыто глубокой и плотной вуалью. Она прикрывает дверь за собой, на мгновение останавливается, прикладывая левую руку к сердцу, как бы желая справиться с сильным волнением.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (подходит к ней, берет ее левую руку и запечатлевает поцелуй на белой перчатке с черной каймой. Негромко.) Благодарю вас.
МОЛОДАЯ ДАМА. Ах, Альфред.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Проходите же, сударыня… Проходите, фрау Эмма…
МОЛОДАЯ ДАМА. Постойте, дайте мне еще минутку — о, пожалуйста, Альфред! (Все еще остается у дверей.  Молодой господин стоит перед ней, держа ее за руку.) Где я собственно нахожусь?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. У меня.
МОЛОДАЯ ДАМА. Этот дом ужасен, Альфред.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Отчего же? Дом вполне пристойный.
МОЛОДАЯ ДАМА. На лестнице мне встретились два человека…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Знакомые?
МОЛОДАЯ ДАМА. Не знаю. Возможно.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Пардон, сударыня, но вы ведь знаете ваших знакомых.
МОЛОДАЯ ДАМА. Но я на них даже не взглянула.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Даже если это были ближайшие ваши друзья — они не могли вас узнать. Я бы и сам… если б не знал,
что это вы… В такой вуали…
МОЛОДАЯ ДАМА. Здесь их сразу две.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Не желаете ли все же войти?.. И — снимите хотя бы шляпу!
МОЛОДАЯ ДАМА. Как можно, Альфред? Я ведь сказала вам: пять минут, не больше… Ни минутой больше, клянусь…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Итак, вуаль…
МОЛОДАЯ ДАМА. Их две.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ну, так снимите обе — я хоть буду видеть вас.
МОЛОДАЯ ДАМА. Я вам правда нравлюсь, Альфред?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (с чувством). Эмма, вы еще спрашиваете…
МОЛОДАЯ ДАМА. Здесь так жарко.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Да ведь на вас меховое манто — так вы просто заболеете.
МОЛОДАЯ ДАМА (входит наконец в комнату, падает в кресло). О, я смертельно устала.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Позвольте.
Снимает вуаль, вынимает заколку из ее шляпы, откладывает в сторону шляпу, заколку, вуаль, Молодая дама не сопротивляется.
Молодой господин стоит перед ней, качая головой.
МОЛОДАЯ ДАМА. Что с вами?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Вы красивы, как никогда.
МОЛОДАЯ ДАМА. Да?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Быть наедине… наедине с вами, Эмма.
Опускается на одно колено рядом с ее креслом, берет обе ее руки и покрывает их поцелуями.
МОЛОДАЯ ДАМА. А теперь… позвольте мне уйти. Я выполнила то, что вы требовали.
Молодой господин опускает голову ей на колени.
Вы мне обещали вести себя хорошо.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Да, да.
МОЛОДАЯ ДАМА. Здесь задохнуться можно.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (встает). Вы ведь еще не сняли манто.
МОЛОДАЯ ДАМА. Положите его туда, где шляпа.
Молодой господин снимает с нее манто и также кладет на диван.
А теперь — адью…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Эмма!.. Эмма!..
МОЛОДАЯ ДАМА. Пять минут давно прошли.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. И одна-то еще не прошла!
МОЛОДОАЯ ДАМА. Альфред, скажите мне наконец точное время.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ровно четверть седьмого.
МОЛОДАЯ ДАМА. В это время я давно уже должна была быть у сестры.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Сестру вы и так можете часто видеть.
МОЛОДАЯ ДАМА. О боже, Альфред, зачем вы вовлекли меня во все это.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Затем, что я поклоняюсь вам, Эмма.
МОЛОДАЯ ДАМА. Скольким вы это уже говорили?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. С тех пор как увидел вас — никому.
МОЛОДАЯ ДАМА. О, какое легкомыслие с моей стороны! Если бы кто-нибудь предсказал мне такое — еще неделю назад, еще вчера…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. А ведь уже позавчера вы мне обещали…
МОЛОДАЯ ДАМА. Потому что вы так измучили меня. Но я этого совсем не хотела. Бог свидетель — я не хотела. Вчера еще я
твердо решила… Даже написала вам, знаете ли, длинное письмо вчера вечером.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Я ничего не получал.
МОЛОДАЯ ДАМА. Я его порвала. О, лучше б я его отправила.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Что вы, так гораздо лучше.
МОЛОДАЯ ДАМА. Нет, какой стыд для меня. Сама не могу понять, как такое могло со мной… Адью, Альфред, пустите меня.
Молодой господин обнимает ее, покрывая ее лицо поцелуями.
Так-то вы держите свое слово.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Еще один поцелуй — еще один…
МОЛОДАЯ ДАМА. Но последний.
Он целует ее, она отвечает, их губы сливаются в долгом поцелуе.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Сказать вам, Эмма? Теперь я знаю, что такое счастье.
Молодая дама опускается в кресло.
(Садится на ручку кресла, легким жестом руки обнимает ее за шею.) Точнее говоря, теперь я знаю, каким может быть счастье.
Молодая дама глубоко вздыхает. Молодой гос¬подин снова целует ее.
МОЛОДАЯ ДАМА. Альфред, о Альфред, что вы делаете со мной!
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. А здесь вполне уютно, не правда ли?.. И потом здесь нам ничто не угрожает. В тысячу раз лучше, чем рандеву где-нибудь на природе…
МОЛОДАЯ ДАМА. О, только не напоминайте мне об этом.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. А я буду помнить об этом с превеликой радостью. Для меня нет слаще воспоминаний, чем о минутах, проведенных с вами.
МОЛОДАЯ ДАМА. А бал промышленников вы еще помните?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Помню ли я его?.. Да ведь там за ужином я сидел рядом с вами, совсем близко. А ваш муж еще опрокинул шампанское…
Молодая дама смотрит на него с укоризной.
Это я только так, к слову, — о шампанском. Скажите, Эмма, не желаете ли рюмку коньяку?
МОЛОДАЯ ДАМА. Капельку, но сначала дайте мне стакан воды.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Да, да… Но где же… Ах, да… (Раздвигает портьеры и идет в спальню. Дама смотрит ему вслед. Молодой
господин выходит с графином и двумя стаканами.)
МОЛОДАЯ ДАМА. Где это вы были?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. В… соседней комнате. (Наливает воду в стакан.)
МОЛОДАЯ ДАМА. А теперь я вас кое о чем спрошу, Альфред, — и поклянитесь, что вы скажите правду.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Клянусь.
МОЛОДАЯ ДАМА. В этих комнатах уже бывала какая-нибудь другая женщина?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Но Эмма, — этому дому уже двадцать лет!
МОЛОДАЯ ДАМА. Вы знаете, что я имею в виду, Альфред… С вами! У вас!
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Со мной — здесь — Эмма! Как вы могли такое подумать, фу!
МОЛОДАЯ ДАМА. То есть вы не… как бы это… Нет, лучше не буду спрашивать. Я ведь сама виновата. За все следует наказание.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Да что с вами? О чем вы? О каком наказании?
МОЛОДАЯ ДАМА. Нет, лучше не думать об этом… Иначе можно сгореть со стыда.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (с графином в руке, печально качает головой). Эмма, если б вы знали, как больно вы раните меня.
Молодая дама наливает себе рюмку коньяка.
Должен вам кое-что сказать, Эмма. Если вас мучает стыд, что вы пришли сюда, если, таким образом, я вам безразличен, если вы не чувствуете, что составляете для меня все земное блаженство… то уж лучше тогда уходите.
МОЛОДАЯ ДАМА. Да, я так и сделаю.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (ловя ее руку). Но если вы чувствуете, что я не могу жить без вас, что поцеловать вам руку означает для меня больше, чем все ласки всех женщин мира… Эмма, я не таков, как другие молодые люди, которые могут просто так волочиться, может, я слишком наивен, но я…
МОЛОДАЯ ДАМА. А если вы все-таки такой, как и другие молодые люди?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Тогда вы бы не были сегодня здесь — потому что вы не такая, как другие дамы.
МОЛОДАЯ ДАМА. Откуда вы знаете?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (усаживая ее на диван и сам садясь рядом). Я много думал о вас. Вы несчастливы, я знаю.
Молодая дама смотрит на него явно обрадованно.
Жизнь так пуста, так ничтожна — и потом — так коротка, так ужасно коротка! Есть одно только счастье — найти человека, который любит тебя…
Дама берет со стола очищенную грушу, надкусывает ее.
Половину мне!
МОЛОДАЯ ДАМА (протягивает ему кусочек груши одними губами, но затем отводит его руки). Что вы делаете, Альфред?..  Вы же обещали!..
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (проглатывая грушу, смело). Жизнь так коротка.
МОЛОДАЯ ДАМА (слабым голосом). Но это еще не повод…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (машинально). О, еще какой!
МОЛОДАЯ ДАМА (еще слабее). Ну, вот, Альфред… а ведь вы обещали… вести себя… кроме того еще совсем светло…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Пойдем, пойдем скорее… О ты, единственная. (Поднимает ее с дивана.)
МОЛОДАЯ ДАМА. Да что вы делаете!
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Там совсем темно.
МОЛОДАЯ ДАМА. А что, тут еще есть комната?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (тянет ее за собой). Прекрасная комната — и совершенно темная.
МОЛОДАЯ ДАМА. Давайте лучше останемся здесь.
Молодой господин уводит ее за портьеры, в спальню, расстегивает ее платье.
Какой вы… О боже, что вы со мной делаете! Альфред!
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ты моя богиня, Эмма!
МОЛОДАЯ ДАМА. Ну подожди же, подожди хоть немного… (Слабым голосом.) Выйди, я позову тебя.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (путаясь в словах). Позволь меня… тебя… тебе помочь.
МОЛОДАЯ ДАМА. Да ты мне все порвешь.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. На тебе нет корсета?
МОЛОДАЯ ДАМА. Я не ношу корсета. Одилон тоже не носит. Но `вот ботинки можете мне расстегнуть.
Молодой господин расстегивает ей ботинки, целует ее ноги.
(Ныряя в постель.) О, как мне зябко.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Сейчас будет жарко.
МОЛОДАЯ ДАМА (с легким смешком). Ты думаешь?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (неприятно задет, про себя). Ну, это она уже зря. (Раздевается в темноте.)
МОЛОДАЯ ДАМА (нежно). Иди же, иди сюда, иди!
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (приободренный). Сейчас…
МОЛОДАЯ ДАМА. Тут так пахнет фиалками.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ты сама как фиалка. Ты сама…
МОЛОДАЯ ДАМА. Альфред… Альфред!!!
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Эмма…

МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Вероятно, я слишком влюблен в тебя… просто лишился чувств.
Молодая дама молчит.
Все эти дни я просто сходил с ума по тебе. Ничего удивительного…
МОЛОДАЯ ДАМА. Не бери в голову.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Да, конечно. По-другому ведь и и быть не может, когда так…
МОЛОДАЯ ДАМА. Ничего… Это нервы… Ты только успокойся…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ты читала Стендаля?
МОЛОДАЯ ДАМА. Стендаля?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. “Психологию любви”?
МОЛОДАЯ ДАМА. Нет. Почему ты спрашиваешь?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Там описывается одна похожая история.
МОЛОДАЯ ДАМА. Какая история?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ну, там целая компания офицеров-кавалергардов…
МОЛОДАЯ ДАМА. Кавалергардов?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ну, и они рассказывают друг другу о своих любовных похождениях. И каждый признается, что вот как раз с той женщиной, которую он больше всего любил, понимаешь, ну, с наибольшей страстью… что вот именно она-то… что вот именно ее-то… словом, что у него получилось с ней примерно, как у меня сейчас.
МОЛОДАЯ ДАМА. А-а.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Типичный случай.
МОЛОДАЯ ДАМА. А-а.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. И это еще не все. Там нашелся всего один, который утверждал, что у него ни разу в жизни ничего подобного не было, но это был, пишет Стендаль, отъявленный враль.
МОЛОДАЯ ДАМА. Вот как.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. И все же настроение это портит. Казалось бы, пустяк, а все-таки…
МОЛОДАЯ ДАМА. И то правда. Да и вообще… ты ведь обещал вести себя хорошо.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Будет тебе насмехаться, этим делу не поможешь.
МОЛОДАЯ ДАМА. Да нет же, какой смех. У Стендаля это действительно интересно. Я правда думала, что это бывает с теми, кто постарше, ну, знаешь, кто пожил уже…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. О чем ты. Это тут ни при чем. Кстати, самую занятную историю Стендаля я и забыл тебе рассказать. Там один из кавалергардов говорит, что он целых три ночи… не то даже шесть пролежал в койке с женщиной, которой домогался несколько недель — голышом — представляешь? и они все эти ночи только проплакали вдвоем — от счастья — и ничего больше…
МОЛОДАЯ ДАМА. И она тоже?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Не веришь? А по-моему, это так естественно — когда люди сильно любят друг друга.
МОЛОДАЯ ДАМА. Но многие совсем не плачут при этом.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (нервно). Разумеется — этот случай исключительный.
МОЛОДАЯ ДАМА. А-а, а то я уж подумала, Стендаль пишет, будто все кавалергарды пла¬чут при такой оказии.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Видишь, все же ты насмехаешься.
МОЛОДАЯ ДАМА. Да с чего ты взял! Не будь же ребенком, Альфред!
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. А от этого нервы делаются еще хуже… К тому же у меня такое чувство, что ты непрерывно об этом дума¬ешь. И от этого мне уже совсем стыдно.
МОЛОДАЯ ДАМА. Я совершенно об этом не думаю.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Думаешь. Ах, если б я только был уверен, что ты меня любишь.
МОЛОДАЯ ДАМА. Разве мало тебе доказательств?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Видишь… опять насмехаешься.
МОЛОДАЯ ДАМА. Да с чего ты взял? Наклонись-ка ко мне, сладость моя.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. О, как это приятно.
МОЛОДАЯ ДАМА. Ты меня любишь?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. О, я так счастлив.
МОЛОДАЯ ДАМА. Но плакать не будем — ладно?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (отодвигаясь от нее, упавшим голосом). Ну, вот опять. Ведь я же просил…
МОЛОДАЯ ДАМА. А что я такого сказала? Не надо плакать — и все…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Плакать не будем — о!..
МОЛОДАЯ ДАМА. У тебя просто нервы, радость моя.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Знаю.
МОЛОДАЯ ДАМА. А нервничать не стоит. Так даже лучше… что мы, так сказать, как добрые товарищи…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Опять ты начинаешь.
МОЛОДАЯ ДАМА. Ты все забыл! А ведь это один из наших первых разговоров! Что мы будем как два добрых товарища — и ничего больше. О, как это было прекрасно… Помнишь, на балу у моей сестры, в январе,
во время кадрили… О боже, мне давно пора уходить — ведь меня ждет сестра… что я скажу ей… Адью, Альфред…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Эмма! Неужели ты меня покинешь так?
МОЛОДАЯ ДАМА. Да — так!
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ну, еще хоть пять минут…
МОЛОДАЯ ДАМА. Хорошо. Еще пять минут.  Но обещай мне не шевелиться… Ладно?.. Я только поцелую тебя на прощание… Тсс! Не шевелиться я сказала, иначе я сразу встану… Ты мой сладкий… сладенький…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Эмма, ангел…

МОЛОДАЯ ДАМА. Милый Альфред…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. О, с тобой райское блаженство.
МОЛОДАЯ ДАМА. Но теперь мне в самом деле пора.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Ничего, твоя сестра подождет.
МОЛОДАЯ ДАМА. Мне домой пора. К сестре давно уже поздно. Который, кстати, час?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Да почем же мне знать?
МОЛОДАЯ ДАМА. Посмотри на часы — только и дел.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Мои часы остались в жилете.
МОЛОДАЯ ДАМА. Так сходи за ними.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (рывком вставая). Восемь.
МОЛОДАЯ ДАМА (вскакивая). О господи… Быстрее, Альфред, подай чулки. Что я скажу? Дома наверняка меня дожидаются… Восемь
часов!
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Когда же я тебя снова увижу?
МОЛОДАЯ ДАМА. Никогда.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Эмма! Ты совсем не любишь меня?
МОЛОДАЯ ДАМА. Именно потому, что люблю. Дай мне ботинки.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Неужели никогда? Вот твои ботинки.
МОЛОДАЯ ДАМА. И застежки от ботинок — в сумочке. Прошу тебя побыстрее…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Вот они.
МОЛОДАЯ ДАМА. Это может стоить головы нам обоим.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (крайне неприятно задет). Как это?
МОЛОДАЯ ДАМА. А что я скажу ему, если он спросит: где ты была?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. У сестры.
МОЛОДАЯ ДАМА. Это если бы я умела лгать.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Но у тебя нет другого выхода.
МОЛОДАЯ ДАМА. И все это — ради такого человека… Ах, подойди — дай я тебя еще разок поцелую. (Обнимает его.) А теперь оставь меня одну — ступай в другую комнату. Я не могу при тебе одеваться.
Молодой господин выходит в салон, где и одевается. Ест печенье, выпивает рюмку коньяка.
(Кричит ему через какое-то время.) Альфред!
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Да, радость моя.
МОЛОДАЯ ДАМА. А все-таки хорошо, что мы не стали плакать.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (с горделивой ухмылкой). Как можно быть такой фривольной…
МОЛОДАЯ ДАМА. Что же это будет, если мы теперь вдруг встретимся в обществе?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Как-нибудь эдак случайно… Ты ведь завтра, наверное, будешь у Лобмайеров?
МОЛОДАЯ ДАМА. Да. Ты тоже?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Конечно. Позволь пригласить тебя на котильон?
МОЛОДАЯ ДАМА. О, я тогда лучше совсем не приду. Как ты это себе представляешь? Да я бы… (входит в салон уже вполне
одетая, берет с вазочки шоколадное печенье) провалилась сквозь землю.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Итак, завтра у Лобмайеров. Это прекрасно.
МОЛОДАЯ ДАМА. Нет, нет… я откажусь, несомненно…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Тогда послезавтра — здесь.
МОЛОДАЯ ДАМА. Как можно?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. В шесть…
МОЛОДАЯ ДАМА. Здесь на углу стоят извозчики, не так ли?
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Да, сколько угодно. Итак, послезавтра здесь, в шесть. Скажи, что согласна, радость моя, любовь
моя.
МОЛОДАЯ ДАМА. О6судим завтра за котильоном.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (обнимая ее). Ангел мой.
МОЛОДАЯ ДАМА. Только не надо снова портить прическу.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН. Итак, завтра у Лобмайеров, а послезавтра в моих объятьях.
МОЛОДАЯ ДАМА. Прощай…
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (опять вдруг с тревогой). А что ты сегодня скажешь — ему?
МОЛОДАЯ ДАМА. Лучше не спрашивай… Это так ужасно. И зачем я тебя полюбила! Адью. Если мне опять попадется кто-нибудь на лестнице, меня хватит удар. Гуд-бай.
Молодой господин еще раз целует ей руку. Молодая дама уходит.
МОЛОДОЙ ГОСПОДИН (оставшись один, садится на диван, с улыбкой себе самому). Итак, у меня теперь связь с порядочной женщиной.

V. МОЛОДАЯ ДАМА И СУПРУГ

Со вкусом обставленная, уютная спальня. Половина одиннадцатого ночи. Молодая дама лежит в постели и читает. Супруг входит в шлафроке.
МОЛОДАЯ ДАМА (не поднимая глаз). Кончил работать?
СУПРУГ. Да. Слишком устал. И кроме того…
МОЛОДАЯ ДАМА. Да?
СУПРУГ. Мне вдруг стало так одиноко за письменным столом. И я затосковал по тебе.
МОЛОДАЯ ДАМА (поднимает глаза). В самом деле?
СУПРУГ (садится к ней на кровать). Не читай больше, на сегодня довольно. Ты испортишь себе глаза.
МОЛОДАЯ ДАМА (захлопывает книгу). Да что это с тобой?
СУПРУГ. Ничего, детка. Кроме того, что я влюблен в тебя! Ты ведь знаешь!
МОЛОДАЯ ДАМА. Ну, ты мне напоминаешь об этом не слишком часто.
СУПРУГ. Об этом и не нужно часто напоминать.
МОЛОДАЯ ДАМА. Почему это?
СУПРУГ. Потому, что иначе брак станет чем-то ущербным. Утратит… как бы это сказать… свою святость.
МОЛОДАЯ ДАМА. О…
СУПРУГ. Поверь, это так… Если бы в продолжении этих пяти лет, что мы женаты, мы не забывали бы иногда о том, что мы любим друг друга, то теперь мы бы и не любили.
МОЛОДАЯ ДАМА. Что-то уж слишком сложно.
СУПРУГ. Ничего сложного: просто мы за это время уже раз десять или двенадцать снова влюблялись друг в друга… Тебе так не кажется?
МОЛОДАЯ ДАМА. Я не считала!
СУПРУГ. А если б мы сразу выпили все до дна, если б я безвольно отдался моей страсти к тебе, с нами произошло бы то, что и с миллионами других пар. Мы были бы не нужны больше друг другу.
МОЛОДАЯ ДАМА. А, вот что ты имеешь в виду…
СУПРУГ. Поверь, Эмма, в первые дни нашего брака я боялся, что так оно и будет.
МОЛОДАЯ ДАМА. Я тоже.
СУПРУГ. Вот видишь? Разве я не прав? Поэтому и нужно время от времени оставаться просто приятелями.
МОЛОДАЯ ДАМА. Ах, вот оно что.
СУПРУГ. Только так можно снова и снова переживать все ощущения медовой недели. Мы их и переживаем — только благодаря тому, что я никогда не допускаю, чтобы эти недели…
МОЛОДАЯ ДАМА. Превратились в месяцы.
СУПРУГ. Верно.
МОЛОДАЯ ДАМА. А теперь… похоже, очередной период приятельских отношений заканчивается?
СУПРУГ (нежно прижимая ее к себе). Весьма вероятно.
МОЛОДАЯ ДАМА. А если у меня все иначе?
СУПРУГ. И у тебя не иначе. Ведь ты самое разумное и восхитительное существо на свете. Я так счастлив, что обрел тебя.
МОЛОДАЯ ДАМА. Как мило ты умеешь ухаживать — время от времени.
СУПРУГ (тоже залезая в постель). Для мужчины, повидавшего кое-что на своем веку, — давай, положи голову мне на плечо, итак, для мужчины с опытом, брак — это что-то неизмеримо более таинственное, чем для вас, девушек из хорошей семьи. Вы встречаете нас в чистоте и… известной наивности, потому что у вас куда более ясный взгляд на любовь, чем у нас.
МОЛОДАЯ ДАМА (смеясь). О!
СУПРУГ. Несомненно. Ибо мы запутаны, сбиты с толку этим нашим разнообразным опытом, поневоле накопленным до брака. Вы же о многом наслышаны, многое, иногда даже слишком многое, знаете, да и, пожалуй, слишком много читаете, но по-настоящему о том, что мы, мужчины, чувствуем, вы все-таки не догадываетесь. Для нас же основательно изгажено все то, что принято называть любовью, ибо что это в конце концов за создания, пользоваться которыми мы все обречены!
МОЛОДАЯ ДАМА. Что это за создания?
СУПРУГ (целует ее в лоб). Будь рада, дитя мое, что не имела случая заглянуть в эту бездну. А существа эти, кстати, достойны
всякого сострадания — не будем бросать в них камень.
МОЛОДАЯ ДАМА. Прошу тебя — какая чувствительность. Она мне кажется неуместной.
СУПРУГ (любуясь своей снисходительностью, мягко). Они заслуживают этого. Вы, девушки из хорошей семьи, вы могли под крылышком у родителей спокойно дожидаться своего суженого, обожающего вас, и вы не знаете той нищеты, что толкает этих бедняжек в объятья греха.
МОЛОДАЯ ДАМА. То есть они все продажны?
СУПРУГ. Я не это хотел сказать. Я имею в виду не только материальную нищету. Но ведь есть еще, так сказать, нищета нравственная, когда не развито представление о том, что дозволено, и особенно о том, что такое благородство.
МОЛОДАЯ ДАМА. Но почему их нужно жалеть? Они-то своей жизнью довольны?
СУПРУГ. У тебя, детка, странные представления. Не забывай, что такие существа самой судьбой предназначены к тому, чтобы падать
все ниже и ниже. Остановиться они не могут.
МОЛОДАЯ ДАМА (прижимаясь к, нему). Очевидно, такое падение доставляет им удовольствие.
СУПРУГ (с досадой). Как ты можешь такое говорить, Эмма. Я-то полагал, что как раз вы, порядочные женщины, более всего презираете тех, кто не таков, как вы.
МОЛОДАЯ ДАМА. Конечно, Карл, конечно. Это я так только, к слову. Ну, рассказывай дальше. Тебя так приятно послушать. Расскажи мне еще что-нибудь.
СУПРУГ. Что именно?
МОЛОДАЯ ДАМА. Ну — об этих созданиях.
СУПРУГ. Да что тебе-то до них?
МОЛОДАЯ ДАМА. Как что, я ведь и раньше, помнишь, все просила тебя побольше рассказать мне о своей молодости.
СУПРУГ. Да почему тебя это так интересует?
МОЛОДАЯ ДАМА. Разве ты не муж мне? И разве это справедливо, что я почти ничего не знаю о твоем прошлом?
СУПРУГ. Но ты, надеюсь, не считаешь меня настолько безвкусным, чтобы… Но довольно, Эмма. К чему эта скользкая тема?
МОЛОДАЯ ДАМА. Но ты ведь и в самом деле держал в объятьях стольких женщин — как теперь меня…
СУПРУГ. Не говори “женщин”. Женщина — это ты.
МОЛОДАЯ ДАМА. Но на один вопрос ты мне все-таки должен ответить. Иначе… иначе ничего не получится из медовой недели.
СУПРУГ. Ну и выраженьица у тебя. Не забывай, что ты мать, что там в кроватке лежит наша малютка.
МОЛОДАЯ ДАМА (прижимаясь к нему). Но я хочу еще и мальчика.
СУПРУГ. Эмма!
МОЛОДАЯ ДАМА. Да будет тебе, ну что тут такого. Понятное дело, я твоя жена, но ведь иногда мне хочется побыть… и твоей возлюбленной.
СУПРУГ. И сейчас — хочется?
МОЛОДАЯ ДАМА. Но сначала — ответь на мой вопрос.
СУПРУГ (покорно). Изволь.
МОЛОДАЯ ДАМА. Не было ли среди них… замужней женщины?
СУПРУГ. То есть? О чем ты?
МОЛОДАЯ ДАМА. Ну, ты знаешь о чем.
СУПРУГ (с некоторым беспокойством). Как это тебе пришло на ум?
МОЛОДАЯ ДАМА. Я бы хотела только знать, бывают ли… То есть я, конечно, знаю, что такие женщины бывают. Но было ли у тебя с ними…
СУПРУГ (серьезно). Ты знаешь таких женщин?
МОЛОДАЯ ДАМА. Даже не знаю, знаю ли я их.
СУПРУГ. Может, среди твоих подруг есть такая?
МОЛОДАЯ ДАМА. Ну как я могу утверждать — или отрицать — это с определенностью?
СУПРУГ. Может, какая-нибудь из них… о чем только женщины не говорят между собой… призналась тебе?
МОЛОДАЯ ДАМА (неуверенно). Да нет.
СУПРУГ. Может, ты подозреваешь кого из них в том, что она…
МОЛОДАЯ ДАМА. Подозреваю ли? О, подозреваю ли…
СУПРУГ. Похоже, что так.
МОЛОДАЯ ДАМА. О нет, Карл, конечно же, нет. Если подумать, то нет — ни одна из них на это не способна.
СУПРУГ. Ни одна?
МОЛОДАЯ ДАМА. Из моих подруг — ни одна.
СУПРУГ. Обещай мне, Эмма…
МОЛОДАЯ ДАМА. Что?
СУПРУГ. Что ты никогда не станешь общаться с женщиной, которую хотя бы отдаленно подозреваешь в том… что она ведет не вполне безупречный образ жизни.
МОЛОДАЯ ДАМА. Неужели такое нужно обещать?
СУПРУГ. Знаю, знаю, ты не станешь искать дружбы таких женщин. Но вдруг сведет какой случай… Да, да, так часто бывает, что как раз такие женщины, с подмоченной репутацией, ищут общения с женщинами порядочными, отчасти, чтобы набить себе цену. Отчасти же… как бы это сказать… тоскуя по добродетели, что ли.
МОЛОДАЯ ДАМА. Вот как.
СУПРУГ. Я полагаю, что все это исключительно верно, — то, что я тебе сейчас сказал. Так и есть — тоскуя по добродетели. Ибо все эти женщины, конечно же, глубоко несчастны — уж в этом ты можешь не сомневаться.
МОЛОДАЯ ДАМА. Да? А почему?
СУПРУГ. Ты еще спрашиваешь, Эмма?.. Ну как ты можешь спрашивать? Ты только представь, какое существование влачат эти жен¬щины! Полное лжи, коварства, подлости — и полное опасностей.
МОЛОДАЯ ДАМА. Да, конечно. Тут ты прав.
СУПРУГ. Нет, поистине — свою капельку счастья они оплачивают… МОЛОДАЯ ДАМА. Капельку удовольствия.
СУПРУГ. Почему удовольствия? Как тебе приходит в голову называть это удовольствием?
МОЛОДАЯ ДАМА. Ну что-то они ведь в этом находят. Иначе они не делали бы этого.
СУПРУГ. Ничего в этом нет. Один дурман.
МОЛОДАЯ ДАМА (задумчиво). Дурман…
СУПРУГ. Нет, даже и не дурман. А расплата велика — это уж точно! МОЛОДАЯ ДАМА. Итак, с тобой это было, не так ли?
СУПРУГ. Да, Эмма. И это самое печальное воспоминание моей жизни.
МОЛОДАЯ ДАМА. Кто это был? Скажи! Я ее знаю?
СУПРУГ. Ну как ты можешь?
МОЛОДАЯ ДАМА. Давно это было? Задолго до того, как ты на мне женился?
СУПРУГ. Не спрашивай. Прошу тебя, не спрашивай.
МОЛОДАЯ ДАМА. Но Карл!
СУПРУГ. Она умерла.
МОЛОДАЯ ДАМА. Серьезно?
СУПРУГ. Да… Звучит почти комично, но у меня такое чувство, что все эти женщины очень рано умирают.
МОЛОДАЯ ДАМА. Ты ее очень любил?
СУПРУГ. Лживых женщин не любят.
МОЛОДАЯ ДАМА. Так почему ж…
СУПРУГ. Дурман…
МОЛОДАЯ ДАМА. Стало быть, все же?
СУПРУГ. Не будем больше об этом, прошу тебя. Все это было давно. Любил же я только одну — тебя. Любят только тогда, когда есть чистота и правда.
МОЛОДАЯ ДАМА. О Карл!
СУПРУГ. О, как сладостно и как надежно чувствуешь себя в таких объятиях. Почему я не встретился с тобой еще в детстве? Я думаю, тогда я просто и не взглянул бы на других женщин.
МОЛОДАЯ ДАМА. О Карл!
СУПРУГ. Как ты прекрасна!.. Прекрасная!.. Иди же!.. (Гасит свет.)

МОЛОДАЯ ДАМА. Знаешь, о чем я все думаю?
СУПРУГ. О чем же, радость моя?
МОЛОДАЯ ДАМА. О Венеции.
СУПРУГ. О нашей первой ночи…
МОЛОДАЯ ДАМА. Да, о ней.
СУПРУГ. И что же? Скажи!
МОЛОДАЯ ДАМА. Ты меня сегодня так же любил, как тогда.
СУПРУГ. Так же?
МОЛОДАЯ ДАМА. Ах, если б ты всегда…
СУПРУГ (в ее объятиях). Что?
МОЛОДАЯ ДАМА. О Карл!
СУПРУГ. Что ты хотела сказать? Если б я всегда?..
МОЛОДАЯ ДАМА. Ну да.
СУПРУГ. Ну, и что было бы, если б я всегда?..
МОЛОДАЯ ДАМА. Вот тогда бы я всегда знала, что ты меня любишь.
СУПРУГ. А-а. Но ты и так должна это знать. Не всегда ведь мужчина может выполнять роль любовника, временами он должен выступать в мир, на бой, к достижению цели! Не забывай этого, детка! Всему свое время в браке — в этом его прелесть. Немного найдется людей, которые и через пять лет вспоминают… о своей Венеции.
МОЛОДАЯ ДАМА. Это верно!
СУПРУГ. А теперь… спокойной ночи, дитя мое.
МОЛОДАЯ ДАМА. Спокойной ночи!

VI. СУПРУГ И ГРИЗЕТКА.

Отдельный кабинет в модном ресторане в центре Вены. Умеренная, уютная элегантность. Горит газовый камин. За столом Супруг и ГРИЗЕТКА. Перед ними остатки ужина — взбитые сливки, фрукты, сыр. В бокалах венгерское белое вино. Супруг, развалившись в углу дивана, курит гаванскую сигару. Гризетка сидит рядом с ним в кресле, черпает ложкой сливки и причмокивает от удовольствия.
СУПРУГ. Вкусно?
ГРИЗЕТКА (не отвлекаясь). Ууу!
СУПРУГ. Еще будешь?
ГРИЗЕТКА. Нет, и так много съела.
СУПРУГ. У тебя нет больше вина. (Наливает ей.)
ГРИЗЕТКА. Да я не выпью столько — знаете, останется.
СУПРУГ. Опять ты на “вы”.
ГРИЗЕТКА. Дак, знаете ли, привыкнуть-то трудно.
СУПРУГ. Знаешь ли.
ГРИЗЕТКА. Чего?
СУПРУГ. Знаешь ли — ты должна говорить — а не знаете ли. Ну, иди ко мне, сядь поближе.
ГРИЗЕТКА. Счас… Еще не доела.
Супруг встает, заходит за кресло и обнимает Гризетку, поворачивая ее голову к себе.
Ну, что такое?
СУПРУГ. Поцелуй меня.
ГРИЗЕТКА (целует его). Вы… пардон, ты такой приставучий.
СУПРУГ. Это ты только теперь заметила?
ГРИЗЕТКА. Не, давно уж… еще на улице. Вы небось…
СУПРУГ. Ты.
ГРИЗЕТКА. Ты небось бог весть что обо мне думаешь.
СУПРУГ. Почему это?
ГРИЗЕТКА. Ну, раз уж я сразу пошла с вами в отдельный кабинет.
СУПРУГ. Ну, не так уж и сразу.
ГРИЗЕТКА. Но вы так умеете уговаривать.
СУПРУГ. В самом деле?
ГРИЗЕТКА. Да и что тут такого в конце-то концов?
СУПРУГ. Вот именно.
ГРИЗЕТКА. Пойти прогуляться или…
СУПРУГ. Да и холодновато сейчас для прогулок-то.
ГРИЗЕТКА. Конечно, слишком холодно.
СУПРУГ. Зато здесь тепло и приятно, а? (Снова садится, притягивая к себе Гризетку.)
ГРИЗЕТКА (слабым голосом). Ну.
СУПРУГ. Скажи-ка… Ты ведь давно меня заприметила, а?
ГРИЗЕТКА. Конечно, еще на Зингерштрассе.
СУПРУГ. Да нет, я имею в виду не сегодня. А еще позавчера и до этого, когда я шел за тобой.
ГРИЗЕТКА. Ну, за мной многие ходят.
СУПРУГ. Охотно верю. Но меня ты заметила?
ГРИЗЕТКА. Знаете… знаешь, что со мной было на днях? Муж сеструхи прицепился на хвост — не признал в темноте.
СУПРУГ. Заговорил с тобой?
ГРИЗЕТКА. Прямо, заговорил. Не все ж такие приставучие, как ты.
СУПРУГ. Но ведь и такое бывает.
ГРИЗЕТКА. Знамо дело, бывает.
СУПРУГ. Ну, и что ты тогда делаешь?
ГРИЗЕТКА. А ничего. Не отвечаю и все.
СУПРУГ. Гм… Мне ты ответила.
ГРИЗЕТКА. А что, не надо было?
СУПРУГ (наскоком целует ее). У тебя губы пахнут сливками.
ГРИЗЕТКА. О, да они и так сладкие.
СУПРУГ. Это тебе многие говорили?
ГРИЗЕТКА. Многие!! Тоже придумал!
СУПРУГ. А если по-честному. Сколько мужчин уже целовали твои губы?
ГРИЗЕТКА. Спросил тоже. Да ты и не поверишь, если сказать.
СУПРУГ. Почему не поверю?
ГРИЗЕТКА. Ну, угадай!
СУПРУГ. Ну, скажем… но ты не рассердишься?
ГРИЗЕТКА. А чего я должна сердиться?
СУПРУГ. Что-нибудь эдак… двадцать.
ГРИЗЕТКА (отстраняясь от него). Да? Почему уж тогда не все сто?
СУПРУГ. Я ведь только попытался угадать.
ГРИЗЕТКА. Не очень-то это у тебя получилось.
СУПРУГ. Ну, тогда десять.
ГРИЗЕТКА (обиженно). Ясное дело! Раз с ней можно заговорить на улице и повести в отдельный кабинет!
СУПРУГ. Не будь ребенком. Что гулять по улицам, что сидеть тут в помещении… Ведь это ресторан. В любой момент может войти кельнер — тут и в самом деле ничего такого…
ГРИЗЕТКА. Вот и я так подумала.
СУПРУГ. Ты уже была когда-нибудь в отдельном кабинете?
ГРИЗЕТКА. Сказать правду — была.
СУПРУГ. Ну вот, уже лучше, люблю, когда говорят правду.
ГРИЗЕТКА. Но совсем не так, как ты снова себе представляешь. А с подружкой и ее женихом — в этом году, во время карнавала.
СУПРУГ. Не было бы ничего страшного и в том, если б ты была и с возлюбленным…
ГРИЗЕТКА. Да уж чего страшного. Но у меня нет возлюбленного.
СУПРУГ. Иди ты.
ГРИЗЕТКА. Клянусь, нету.
СУПРУГ. Но ведь ты не будешь уверять, что я…
ГРИЗЕТКА. Что — ты? Нет у меня никого — уже целых полгода.
СУПРУГ. Ах так… А до этого? Кто это был?
ГРИЗЕТКА. Чего это вы такой любопытный?
СУПРУГ  Я любопытный, потому что люблю тебя.
ГРИЗЕТКА. Неужто?
СУПРУГ. Разумеется. Ты и сама, верно, заметила. Ну, так рассказывай. (Прижимает ее к себе.)
ГРИЗЕТКА. Что тебе рассказывать?
СУПРУГ. Ну, сколько тебя нужно упрашивать. Расскажи, кто это был.
ГРИЗЕТКА (смеясь). Ну, мужик вестимо.
СУПРУГ. Ну же… кто… кто это был?
ГРИЗЕТКА. Вообще-то он немного смахивал на тебя.
СУПРУГ. Вот как.
ГРИЗЕТКА. Если б ты не был похож на него…
СУПРУГ. Что было бы тогда?
ГРИЗЕТКА. Ладно, не спрашивай, видишь ведь…
СУПРУГ (с пониманием). Поэтому ты мне ответила.
ГРИЗЕТКА. В общем, да.
СУПРУГ. Уж и не знаю: радоваться или сердиться.
ГРИЗЕТКА. Я бы радовалась на твоем месте.
СУПРУГ. Ага.
ГРИЗЕТКА. Ито, как ты говоришь… как смотришь — все похоже.
СУПРУГ. Кто же он был такой?
ГРИЗЕТКА. Глаза — нет, пожалуй…
СУПРУГ. Как его звали?
ГРИЗЕТКА. Да не смотри ты на меня так — прошу тебя.
Супруг обнимает ее. Долгий, жаркий поцелуй. Гризетка, отпрянув, пытается встать.
СУПРУГ. Почему ты уходишь?
ГРИЗЕТКА. Пора домой идти.
СУПРУГ. Рано еще.
ГРИЗЕТКА. Нет, мне и впрямь пора, знаешь, как мать будет ругаться.
СУПРУГ. Ты живешь с матерью?
ГРИЗЕТКА. Натурально я живу с матерью. А ты что думал?
СУПРУГ. Значит, с матерью. Ты одна у нее?
ГРИЗЕТКА. Одна — как же! Пятеро нас! Двое мальчиков и еще две девочки.
СУПРУГ. Ну, сядь поближе. Ты старшая?
ГРИЗЕТКА. Нет, вторая. Кати старше — она в магазине работает, в цветочном. А за ней я.
СУПРУГ. А ты где работаешь?
ГРИЗЕТКА. Дома сижу.
СУПРУГ. Все время?
ГРИЗЕТКА. Ну, кто-то дома должен оставаться.
СУПРУГ. Ито верно. Ну, и что же ты говоришь своей матери, когда… когда возвращаешься так поздно?
ГРИЗЕТКА. Ну, это редко бывает.
СУПРУГ. Ну, как сегодня хотя бы. Ведь мать спросит тебя?
ГРИЗЕТКА. Конечно, спросит. Тут как ни старайся — мимо нее не прошмыгнешь, сразу проснется.
СУПРУГ. Ну, и что ты ей говоришь в таком случае?
ГРИЗЕТКА. Была, мол, в театре.
СУПРУГ. И она тебе верит?
ГРИЗЕТКА. А чего ей не верить-то? Я в театр хожу часто. Вот и в воскресенье была в опере с подружкой и ее женихом и моим старшим братом.
СУПРУГ. Откуда же у вас билеты?
ГРИЗЕТКА. Так ведь мой брат парикмахер!
СУПРУГ. Ну, парикмахеры… Или он театральный парикмахер?
ГРИЗЕТКА. Да чего ты все так расспрашиваешь?
СУПРУГ. Мне интересно. А второй брат что делает?
ГРИЗЕТКА. Он еще ходит в школу. Хочет стать учителем. Бывает же…
СУПРУГ. Кроме того, у тебя ведь есть еще одна сестра?
ГРИЗЕТКА. Ну, она еще недоросток — хотя уже нужен глаз да глаз. Знал бы ты, как они портятся в школе! Представляешь? Недавно застукала ее с одним.
СУПРУГ. Что?
ГРИЗЕТКА. Да! Шл